Истинный феромон

— Что? — выдохнул он. — То, — Даби развел руками, словно извиняясь за неудачную шутку. — Не было его здесь. Ни в коме, ни в сознании. Я просто хотел посмотреть, как ты будешь дергаться. Как побежишь спасать своего драгоценного Шото, бросив все — ребенка, родителей. И ты побежал, как дрессированная собачка за косточкой. Бакуго показалось, что земля уходит из-под ног. Нет. Не может быть. Запах. Он чувствовал запах Шото. Он был здесь, совсем рядом, он... — А, это, — Даби перехватил его замешательство и хмыкнул. — Ты про феромоны? О, это было непросто. Пришлось хорошенько поработать, чтобы собрать достаточно материала. Но у нас были кое-какие запасы... с прошлого раза. — Он облизнулся, и этот жест был хуже любой пощечины. — Знаешь, когда мы его брали, он так отчаянно сопротивлялся. Так пах тобой. Мы потом долго не могли выветрить эту вонь из фургона. Решили законсервировать на будущее. Пригодилось же! Бакуго не помнил, как сорвался с места. Он просто взорвался. Залп из обеих рук ударил туда, где только что стоял Даби, но тот успел отпрыгнуть в сторону, хохоча во все горло. Тога взвизгнула от восторга и метнулась к Бакуго с ножом, но Мидория — где-то на заднем плане, краем сознания — перехватил ее, скручивая черным хлыстом. — Каччан, не ведись! Это провокация! Но Бакуго уже ничего не слышал. Мир сузился до одной точки — до этой уродливой рожи с горящими глазами, до этого смеха, режущего по ушам ржавым ножом. Он гнал Даби по подвалу, взрывая все на своем пути. Трубы лопались, бетон крошился, искры летели во все стороны. Твайс что-то кричал про "надо валить, валить отсюда", Спиннер пытался зайти со спины, но Мидория был быстрее — удар, еще удар, и рептилоид отлетает к стене. — ДЕКУ, НЕ ЛЕЗЬ! — заорал Бакуго, не оборачиваясь. — ОНИ МОИ! Даби уворачивался от взрывов с пугающей ловкостью. Он не пытался атаковать — только уходил, дразнил, тянул время. И смеялся. Все время смеялся. — Бешеный песик! — крикнул он, запрыгивая на какой-то ящик. — Совсем голову потерял? А если бы я сказал, что Шото здесь? Что бы ты делал? Рвал бы меня на куски прямо перед его носом? Какой кошмар! Какое разочарование для твоего альфы — увидеть, как его пара сходит с ума от ярости и забывает про все на свете! — ЗАТКНИСЬ! Взрыв — и ящик, на котором стоял Даби, разлетается в щепки. Но Даби уже нет — он перепрыгнул, приземлился у выхода, и в его руке что-то блеснуло. Пульт. — Ах да, чуть не забыл, — пропыхтел он, все еще улыбаясь. — Сюрприз. Через минуты 2, а может меньше, здесь все взлетит на воздух. У нас тут, знаешь ли, химикаты, газ, взрывоопасная смесь. Так что советую поторопиться, герои. А я побежал. Передавай привет Шото, если, конечно, найдешь. И он исчез в темноте коридора. Бакуго рванул за ним, но Мидория перехватил его — в буквальном смысле повис на плечах, вцепившись мертвой хваткой. — Каччан, стой! Таймер! Нам надо уходить! — ПУСТИ! ОН УЙДЕТ! — Он уже ушел! — заорал Мидория в самое ухо. — А мы погибнем здесь! Все! И Шото останется один! И Като останется без отца! Ты этого хочешь?! Бакуго замер. Като. Маленькое личико в свете ночника. Ручка, сжимающая одеяльце. Тихий, безмятежный сон. Он закрыл глаза. Сделал вдох и выдох. — Считаю до трех, и мы бежим, — голос Мидория дрожал от напряжения. — Раз. Два. — Пошли, — оборвал его Бакуго, разворачиваясь. Они побежали. Коридоры мелькали перед глазами, лестницы, пролеты, ржавые двери. Генератор гудел где-то позади, но теперь этот гул сливался с другим звуком — противным, нарастающим писком, от которого закладывало уши. Вылетели наружу за секунды до взрыва. Ударная волна швырнула их на землю, осыпала бетонной крошкой. Бакуго лежал на спине, глядя в ночное небо, и чувствовал, как внутри разгорается холодное, лютое пламя. Обманул. Даби обманул его. Выставил идиотом. Заставил поверить, бежать, надеяться — и разбил эту надежду вдребезги. И Шото... Шото все еще где-то там. Неизвестно где. Неизвестно, жив ли вообще. А он, Бакуго, повелся на приманку как щенок и чуть не погиб. — Каччан... — тихо позвал Мидория, поднимаясь и отряхиваясь. — Ты как? Бакуго не ответил. Он просто лежал и смотрел в небо, и в его глазах медленно угасали искры. Мидория стоял рядом, тяжело дыша, и тоже молчал. Что тут скажешь? Их провели. Превратили в марионеток в чужом спектакле. Где-то вдали завыли сирены — на взрыв в промзоне не могли не среагировать. Пора было убираться, пока сюда не слетелись все патрули и службы. — Надо идти, — тихо сказал Мидория, протягивая руку. — Каччан. Вставай. Бакуго оттолкнул его ладонь, поднялся сам. Медленно, с трудом, будто каждое движение давалось через силу. Отряхнул кофту, даже не взглянув на товарища. — Я найду его, — глухо произнес он. — Даже если придется перерыть всю страну. Каждую дыру. Я... — Каччан, сзади! Они оба развернулись одновременно, принимая боевые стойки, готовые к новой атаке. Но то, что они увидели, заставило их замереть на месте. Из темноты, со стороны разрушенного завода, выбиралась фигура. Человеческая фигура. Она двигалась неуверенно, шатаясь, хватаясь руками за стены, за обломки, за все, что попадалось на пути. Одежда — больничная пижама, грязная, порванная, не по размеру. Босые ноги ступали по битому стеклу и бетонной крошке, оставляя кровавые следы. Волосы — одна половина пепельно-белые, а вторая красная — свалялись и висели грязными сосульками. Но Бакуго узнал бы эту фигуру из тысячи. Из миллиона. Сердце пропустило удар. Потом еще один. А потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Шото... — выдохнул он так тихо, что Мидория едва расслышал. Фигура замерла, услышав свое имя. Подняла голову. И в свете догорающих развалин Бакуго увидел его лицо — осунувшееся, бледное, с темными кругами под глазами и запекшейся кровью на губе. Но живое. Настоящее. Его. — Ка...цуки? — голос Шото сорвался на хрип. — Это... правда ты? Бакуго рванул к нему. Он не думал об осторожности, о возможной ловушке, о том, что это может быть иллюзией или подставой. Он просто бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова, пока не оказался рядом. Схватил Шото за плечи — слишком резко, слишком сильно, до синяков — и вглядывался в его лицо, не веря своим глазам. — Ты... как? Откуда? — слова вылетали бессвязные, глупые, но Бакуго было плевать. — Они же сказали... Даби сказал, что тебя здесь нет... Что это ловушка... — Это и была ловушка, — Шото говорил с трудом, каждое слово давалось ему через боль. — Для тебя. А я... я был в другом месте. — В другом? — Мидория подбежал к ним, на ходу доставая из рюкзака аптечку. — Шото, дай я посмотрю твои раны, ты... — Потом, — перебил Шото, но без злости — устало. — Сначала... надо уйти. Они скоро поймут, что я сбежал. И придут за мной. За нами. — Где ты был? Как выбрался? — спросил Бакуго, все еще не отпуская его плечи. Шото закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Когда открыл их снова, в них мелькнуло что-то странное — смесь страха, облегчения и ледяной решимости. — Как бы это странно не звучало, Томура уснул. Бакуго и Мидория переглянулись. — Что? — переспросил Бакуго. — Меня держали в другом месте, — начал объяснять Шото, пока они помогали ему отойти подальше от догорающих развалин, в тень соседнего склада. — Не здесь. В старом бункере, в получасе езды отсюда. Томура... Шигараки... лично следил за мной. Говорил, что я слишком ценный артефакт, чтобы доверять его кому-то еще. — Артефакт, — повторил Бакуго, и в голосе его зазвенела ненависть. — Они назвали тебя артефактом. — Каччан, не сейчас, — тихо одернул Мидория, обрабатывая ссадины на ногах Шото антисептиком. — Продолжай, Шото. Ты сказал, Томура уснул? Шото кивнул и тут же поморщился — видимо, шея тоже была повреждена. — Он не спал несколько суток. Следил за мной круглосуточно, боялся, что кто-то из Лиги попытается меня выкрасть или убить. Сам не знаю. Но сегодня Даби связался с ним и сказал, что придумал, как выманить Кацуки. Томура сначала не хотел отпускать его, но Даби убедил. Сказал, что это развлечет Лигу и заодно проверит, насколько я действительно важен для героев. — Похоже, проверка удалась, — Шото горько усмехнулся. Бакуго стиснул зубы, но промолчал. — Когда Даби ушел, Томура остался со мной, — продолжил Шото. — Он все говорил и говорил. О своей мести, о том, как уничтожит общество героев. А потом... просто отключился. Прямо в кресле, рядом с моей койкой. Видимо, организм не выдержал. — И ты... — глаза Мидория расширились. — Ты просто встал и ушел? — Не просто, — Шото покачал головой. — Я не мог двигаться несколько месяцев. Кома, потом реабилитация... они держали меня в медикаментозном сне, кормили через капельницы. Но последние две недели начали будить, задавать вопросы. Тренировали заново говорить, двигаться. Думали, что сломленный, покорный пленник будет послушным. А я просто ждал. — Ждал? — переспросил Бакуго — Ждал момента, — Шото поднял на него глаза, и в них впервые за весь разговор появилась жизнь. — Я знал, что вы ищете. Знал, что рано или поздно кто-то придет. Но когда Томура уснул, понял: это мой единственный шанс. Выбраться самому. Потому что если бы я остался ждать, они бы использовали меня против вас. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я снял капельницы. Забрал ключ-карту у спящего Томуры. Вышел из бункера. Там был грузовик с оборудованием — видимо, для перевозки меня, если бы понадобилось. Я не умею водить, но... включил передачу и просто направил его вперед. Он врезался в стену, но ворота выбил. А дальше я шел. Шел на звуки. На взрывы. Знал, что это ты. Последние слова он произнес, глядя прямо на Бакуго, и в этом взгляде было столько всего, что у Кацуки перехватило дыхание. — Дурак, — выдохнул он наконец. — Герой хренов. Мог же погибнуть по дороге. — Мог, — согласился Шото. — Но не погиб. Потому что знал, что меня ждут. Мидория тактично отвернулся, делая вид, что проверяет, не приближается ли погоня. Бакуго и Шото смотрели друг на друга, и между ними сейчас было столько невысказанного, что слова казались лишними. — У нас есть минута, может, две, — тихо сказал Мидория, не оборачиваясь. — Потом сюда прибудут либо патрульные, либо Лига. Надо решать, куда идти. — Домой, — твердо сказал Бакуго. — Мы идем домой. Шото удивленно моргнул. — Домой? К твоим родителям? Но... — К нашим родителям, — поправил Бакуго, и в голосе его впервые за весь вечер появилась теплота. — И не только к ним. Он посмотрел на Шото, и тот вдруг заметил, как изменился Кацуки. Стал взрослее, что ли. Спокойнее. И в то же время в глазах появилось что-то новое — какая-то безбрежная нежность, которую Шото раньше видел только в редкие, интимные моменты. — Шото, — Бакуго взял его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на себя. — Слушай меня внимательно. У нас есть дочь. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Шото смотрел на Бакуго так, словно у того выросла вторая голова. Его губы шевелились, но звука не было. Он переводил взгляд с Кацуки на Мидорию (который смущенно кивнул, подтверждая) и обратно. — Дочь? — наконец выдавил он. — У нас? Дочь? — Като, — сказал Бакуго, и это имя прозвучало как самое важное слово в его жизни. — Ей почти три месяца. Волосы, как у тебя. Глаза красные, как у меня. И характер — боже упаси, характер у нее мой. Мать говорит, что это наказание за все грехи. Шото молчал. Он просто стоял и смотрел на Бакуго, и по его лицу медленно текли слезы. Он не всхлипывал, не вытирал их — просто плакал, глядя на человека, которого любил, и пытаясь осознать, что где-то там, в теплой квартире, спит их маленькая девочка. Его дочь. Которую он еще никогда не видел. — Като, — повторил он. — Красивое имя. — Сама красота, — усмехнулся Бакуго, но усмешка вышла дрожащей. — Ты как? Вместо ответа Шото сделал шаг вперед и уткнулся лицом в плечо Бакуго. Тот на секунду опешил — Шото никогда не был особо тактильным на публике, тем более при Мидории. Но сейчас... сейчас это было неважно. — Я дойду, — глухо сказал Шото в его толстовку. — Я хоть на край света сейчас дойду. Только покажи мне ее. Пожалуйста. Бакуго обнял его в ответ — крепко, до хруста, до боли. И прошептал куда-то в пепельные волосы. — Покажу. Обязательно покажу. Мидория отвернулся окончательно, давая им минуту. Где-то вдалеке уже слышались сирены — на этот раз ближе, гораздо ближе. Пора было уходить. — Надо вызвать кого-нибудь из наших на подмогу, — Мидория уже доставал телефон, но Бакуго остановил его жестом. — Вызови Старателя — Каччан, ты уверен? Если мы вызовем только его, а Лига нападет по дороге... — Деку, — перебил Бакуго, и его голос заставил Мидорию замолчать. — Только Старатель должен быть здесь. Мидория колебался всего секунду. Потом кивнул и протянул телефон Бакуго. — Звони. Я пока посторожу. Бакуго принял телефон, набирая номер по памяти — тот самый, который когда-то записал на случай крайней необходимости и ни разу не использовал. Гудки тянулись мучительно долго. На четвертом ответили. — Слушаю, — голос Старателя в трубке звучал настороженно и хрипло со сна, но в нем сразу же прорезалась сталь, когда он услышал дыхание звонящего. — Кто это? — Бакуго Кацуки, — выдохнул тот, не тратя время на приветствия. — Слушайте внимательно и прошу не перебивайте. Шото жив. Мы его нашли. Сейчас мы в промзоне на окраине, через несколько мгновений тут будет армия злодеев и полиции. Сможете прибыть сюда как можно быстрее? В трубке повисла тишина. Такая тяжелая, что Бакуго на секунду показалось — связь прервалась. Но потом он услышал звук, от которого у него самого перехватило дыхание. Старатель всхлипнул. Всего один раз. Коротко, сдавленно, будто подавился воздухом. А потом заговорил — и голос его звучал так, как Бакуго никогда не слышал: сбивчиво, хрипло, с какой-то отчаянной надеждой. — Где вы? Точные координаты. Я выезжаю. Бакуго продиктовал. На том конце послышалась возня, шорох одежды, топот ног — Старатель явно одевался на ходу. — Шото, — вдруг резко спросил он. — Он может говорить? Бакуго протянул телефон Шото. Тот принял его дрожащими пальцами, поднес к уху и выдохнул: — Отец. То, что произошло дальше, Бакуго и Мидория наблюдали молча. Шото слушал, и по его лицу снова потекли слезы — тихие, беззвучные. Он не говорил, только слушал и кивал, хотя Старатель его не видел. А когда наконец ответил, голос его звучал так, как не звучал никогда — по-детски беспомощно и в то же время с облегчением. — Я живой. Правда живой. Еще несколько секунд, и он протянул телефон обратно Бакуго. В трубке снова зазвучал голос Старателя — теперь собранный, деловой, но с той же дрожью где-то глубоко внутри. — Продержитесь Десять минут. Я еду на полной скорости. И еще, Бакуго. — Да? — Спасибо. Короткие гудки известили, что разговор окончен. Бакуго убрал телефон в карман и переглянулся с Мидорией. Тот понимающе кивнул и сместился чуть в сторону, всматриваясь в темноту. — Справимся, — отрезал Бакуго и посмотрел на Шото, который буквально оседал на землю, силы окончательно покидали его. — Эй, эй, стоять! Не смей падать! Держись! Он подхватил Шото под руки, не давая ему рухнуть. Тот попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я в порядке. Просто... ноги не держат. — Сиди и не дергайся. Деку, следи за периметром. Я пока приведу этого идиота в чувство, — огрызнулся Бакуго беззлобно, устраивая его поудобнее. Мидория отошел к груде обломков, откуда открывался лучший обзор на подъезды к промзоне. Бакуго остался с Шото, придерживая его за плечи. — Слышишь, ледышка, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону. — Ты только не отключайся. Слышишь? Ты должен увидеть Като. Она на тебя похожа. Представляешь? Волосы твои, а характер мой. Мать говорит, что это наказание. А я думаю — подарок. Шото слушал и улыбался. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь все, что с ним сделали, — улыбался. — Расскажи еще, — попросил он. — Про Като. И Бакуго рассказал. Про то, как она родилась — крикливая, крошечная, с кулачками, сжатыми в точности как у него. Про то, как она впервые открыла глаза и в них горел тот же огонь, что у Бакуго. Про то, как она спит, раскинув руки, и как пахнет — молоком. Про погремушку от Киришимы, про комбинезон с динамитом, про то, как Мицуки с ней нянчится и поет старые песни. Шото слушал, не перебивая, и с каждым словом в его глазах загоралось что-то новое. Жизнь. Свет. Надежда. Где-то на горизонте показались фары — одна машина, несущаяся на бешеной скорости прямо через пустырь, игнорируя дороги и преграды. — Старатель, — выдохнул Мидория, возвращаясь. Машина — мощный черный внедорожник, явно переделанный для скорости и защиты — затормозила в считанных метрах от них, подняв тучи пыли. Дверь распахнулась, и из нее вылетел Старатель. Он не шел — он бежал. Забыв о возрасте, о статусе, о том, что он вообще-то должен сохранять достоинство. Он бежал к сыну так, как бегут только к самому дорогому, что есть в жизни. — Шото! — голос сорвался, когда он рухнул на колени рядом с ними, вглядываясь в бледное лицо. Руки дрожали, когда он касался щеки сына. — Сын... мальчик мой... живой... Шото смотрел на отца и не верил своим глазам. Старатель — всегда суровый, всегда сдержанный, всегда на расстоянии вытянутой руки — плакал. Смотрел на него и плакал, не скрывая слез. — Пап, — выдохнул Шото, и это слово прозвучало так, будто он ждал возможности сказать его всю жизнь. Старатель прижал его к себе — крепко, как в детстве, когда Шото был маленьким и еще верил, что отец сможет защитить от всего мира. А потом отстранился, оглядел с ног до головы и его лицо исказилось от ярости при виде ран и следов побоев. — Кто? — спросил он коротко, и в этом слове было столько обещанной смерти, что Бакуго на миг позавидовал. — Кто это сделал? — Потом, — Шото перехватил его руку. — Сначала домой. Там... там Кацуки сказал... там наша дочь. Я должен ее увидеть. Старатель замер. Перевел взгляд на Бакуго, в котором читалось "Ты уже ему рассказал?". Тот коротко кивнул. Старатель моргнул раз, другой. Потом его лицо разгладилось, и в уголках глаз появились морщинки — первые признаки улыбки, которую он даже не пытался скрыть. — Внучка, — выдохнул он. — Да, — подтвердил Шото. — И я ее еще не видел. Пап, пожалуйста. Старатель встал, подхватил сына на руки, тот попытался возразить, но сил не хватило даже на протест, и решительно направился к машине. — Залезайте, — бросил он через плечо Бакуго и Мидории. — И расскажите все по дороге. Что случилось, как нашли и т.д. Через минуту внедорожник уже мчался по ночному городу, игнорируя светофоры и правила. Внутри сидели четверо: Старатель за рулем, Бакуго на пассажирском, Мидория сзади, придерживая Шото, который почти потерял сознание от перенапряжения. Но даже сквозь забытье Шото улыбался. Машина Старателя замерла у ворот знакомого дома. Двигатель еще не успел остыть, а Бакуго уже вылетел наружу, забыв о том, что всего несколько минут назад сам едва держался на ногах. Шото выбрался следом, опираясь на плечо отца. Старатель не отпускал его ни на секунду — словно боялся, что сын исчезнет, растворится в воздухе, стоит только ослабить хватку. Мидория замыкал шествие, на всякий случай оглядывая двор. — Кац, — тихо позвал Шото, когда они подходили к двери. — А если она... если я ей не понравлюсь? Бакуго обернулся так резко, что Шото на миг испугался — не ударит ли? Но вместо этого Кацуки вдруг усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у Шото когда-то давно, в академии, перехватывало дыхание. — Дурак. Она же ребенок и хорошо чувствует людей. Ты же ее отец, она однозначно уже знает это. Старатель шел за ними молча. Он видел, как меняется сын рядом с Бакуго — расслабляется, становится мягче, даже дышит иначе. И где-то в глубине души Старатель понимал: все эти месяцы ада Шото выживал не ради надежды на спасение. Он выживал ради этого. Ради встречи. Вот она — знакомая дверь. Бакуго поднял руку, чтобы схватиться за ручку и открыть, но... Дверь распахнулась сама. Резко, будто за ней стояли и ждали именно этого момента. И из темноты прихожей на них метнулось нечто разъяренное, встревоженное до предела человеческих возможностей. — КАЦУКИ, ТЫ КАКОГО ЧЕРТА ТВОРИШЬ?! — Мицуки Бакуго стояла на пороге в халате, накинутом поверх ночной рубашки, с растрепанными волосами и горящими, как у сына, глазами. В одной руке она сжимала скалку (бог знает, зачем она ей в три часа ночи), другой вцепилась в дверной косяк так, что костяшки побелели. — Ты ушел ЧЕТЫРЕ ЧАСА НАЗАД! Четыре часа, Кацуки! Сказал «скоро вернусь» и пропал! А у меня там внучка спит! А я сижу и гадаю: то ли полицию вызывать, то ли на поиски идти, то ли сразу морг обзванивать! Бакуго открыл рот, чтобы ответить, но Мицуки еще не закончила. Она перевела взгляд с сына на Мидорию, который предусмотрительно спрятался за спину Старателя, потом на самого Старателя, потом... Потом ее взгляд упал на Шото. Скалка чуть не выпала из ослабевших пальцев. Мицуки замерла, глядя на бледное, осунувшееся лицо, на больничную пижаму, на кровавые босые ноги, на руки, которыми Шото опирался на плечо Старателя, будто боялся упасть. — О Господи, — выдохнула она. — Шото? Шото, это правда ты? — Здравствуйте, Мицуки-сан, — голос Шото дрожал, но он старался держаться. — Простите, что врываемся так поздно и... в таком виде. Я... Он не договорил. Мицуки шагнула вперед, обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черточку, каждую царапину, каждую тень под глазами. А потом прижала к себе — крепко, по-матерински. — Живой, — шептала она сквозь слезы, которые уже не пыталась скрыть. — Живой, дурак ты этакий! Где тебя носило?! Мы тут с ума сходили! Кацуки ночами не спал, все куда-то бегал, искал! А ты вон как... в пижаме больничной, босой... Шото, Шото... Шото стоял, не зная, куда деть руки. Он не привык к таким объятиям. Старатель был отстраненным, Рей — вообще не было рядом долгие годы. А тут... тут его душили в объятиях и плакали в плечо, и это было так странно и так... правильно. — Я вернулся, — прошептал он, наконец осмелившись обнять женщину в ответ. — Я вернулся, Мицуки-сан. Простите, что заставил ждать. — Да к черту прощения! — Мицуки отстранилась, шмыгнула носом и, не обращая внимания на слезы, размазанные по щекам, рявкнула в глубину квартиры: — Масару! А ну иди сюда быстрее! Тут такое! И тихо, Като не разбуди! Из спальни послышался топот, и через несколько секунд в прихожую выбежал Масару — в смешной пижаме в клеточку, с растрепанными волосами и круглыми от удивления глазами. — Что случилось? Кто пришел? Мицуки, ты чего плачешь? — он замер, увидев компанию на пороге, перевел взгляд с сына на Мидорию, на Старателя... и остановился на Шото. — Ох, — выдохнул он тихо. — Шото-кун... Он не бросился обниматься, как жена. Просто стоял и смотрел, и в его добрых глазах стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть. — Заходите, — наконец сказал он, отступая в сторону. — Шото-кун, тебе надо сесть, ты белее стены. Мицуки, принеси аптечку, там бинты, антисептик. И чайник поставь. И еду — он же, наверное, не ел нормально.. — Масару, заткнись и помоги им зайти, — оборвала его Мицуки, но беззлобно. — Давай, Шото, держись за меня. Осторожно, порог высокий. Шото переступил порог, и вдруг его накрыло. Этот запах. Запах дома. Здесь пахло деревом и выпечкой, детской присыпкой и еще чем-то неуловимым, что он не мог идентифицировать, но отчего сердце сжималось в сладкой тоске. А потом он услышал. Из глубины квартиры, из детской, донесся тихий, едва слышный звук — не плач, нет, так, повизгивание спросонья, когда ребенок вот-вот проснется. Шото замер. Вцепился в руку Мицуки так, что женщина охнула. — Там? — спросил он. — Она там? Мицуки посмотрела на него, потом на сына, потом снова на Шото. И улыбнулась — той самой улыбкой, которая делала ее не грозной матерью семейства, а просто счастливой бабушкой. — Там, Шото. Твоя дочка. Иди. Я провожу. Шото шагнул вперед, забыв о боли в ногах, о слабости, о том, что секунду назад едва стоял. Он шел на этот звук, как мотылек на свет, как утопающий за воздухом, как... Мицуки приоткрыла дверь в детскую. И Шото увидел. Кроватка с балдахином. Ночник в виде луны, отбрасывающий мягкий свет. И в этой кроватке — маленький сверток, который шевелился, пытаясь то ли проснуться, то ли устроиться поудобнее. Он стоял в двух шагах от порога, в нескольких шагах от своей дочери, которую не видел ни разу в жизни. И не мог сделать эти последние шаги. Шото смотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах и порезах, с въевшейся под ногти копотью от взрыва. Перевел взгляд на больничную пижаму — серую, застиранную, в пятнах неизвестного происхождения, порванную на колене и локте. Вспомнил, как шел босиком по битому стеклу и бетонной крошке, как падал, поднимался, снова падал. Он был покрыт грязью и кровью — своей и чужой. Он только что выбрался из ада, и этот ад все еще был на нем — въевшийся в кожу, в волосы, в каждую клетку тела. — Я не могу, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я... я грязный. Я не могу к ней такой. Я ее испачкаю. Или напугаю. Она маленькая, она... Бакуго смотрел на него долгую секунду. Потом кивнул. — Иди в ванную — Я сейчас, я быстро. Полотенце свежее, халат, Масару, принеси ту футболку, что я тебе покупала, она великовата тебе, Шото в самый раз будет. И белье чистое, у Кацуки возьми. Шото, раздевайся пока, я воду включу, — Мицуки уже взяла себя в руки и засуетилась. — Мицуки-сан, я сам... — Молчи, — оборвала она, но мягко. — Ты мой теперь, считай, второй сын. Давай, давай, не стой столбом. Масару, чего встал? Бегом за вещами! В прихожей засуетились. Старатель остался в коридоре, не сводя глаз с кроватки внучки — он пока не решался подойти ближе, словно боялся спугнуть это хрупкое счастье. Мидория тактично удалился на кухню, предлагая поставить чайник и вообще не мешать. А Шото стоял посреди коридора и смотрел на приоткрытую дверь, за которой спала его дочь. Он слышал ее тихое сопение, видел краешек одеяльца. И это было самым тяжелым испытанием в его жизни — не войти туда сразу. — Иди, — тихо сказал Бакуго, подталкивая его в сторону ванной. — Быстро мойся. Я посторожу тут. Чтобы никто к ней не зашел без тебя. — Кацуки... — Иди, сказал. Через десять минут чтобы был как огурчик. Или я сам тебя затащу в душ, учти. Шото слабо улыбнулся — впервые за много месяцев. И послушно побрел в ванную. Вода была горячей, почти обжигающей, но Шото не чувствовал. Он стоял под душем и смотрел, как грязная вода уходит в слив, унося с собой частицы того кошмара, в котором он жил последние полгода. Мыло щипало ссадины, но это была приятная боль — боль очищения. Он тер себя мочалкой так, будто хотел содрать кожу. Волосы промыл больше трех раз. Счистил запекшуюся кровь из-под ногтей, обработал порезы антисептиком, который Мицуки заботливо оставила на раковине вместе со свежим полотенцем. Когда он вышел, в ванной висел пар, а на сушилке для полотенец его ждала одежда — мягкая домашняя футболка, чистые спортивные штаны, новые носки. Все пахло домом — тем самым запахом, который он вдыхал раньше и который забыл за месяцы плена. Шото оделся медленно, смакуя каждое прикосновение чистой ткани к чистой коже. Подошел к зеркалу, посмотрел на себя. Лучше. Гораздо лучше. Под глазами все еще тени, щеки впалые, на лбу свежая царапина — но это уже он. Шото Тодороки. Не пленник. Не вещь. Человек. И отец. Он открыл дверь ванной и вышел в коридор. Бакуго стоял там же, где он его оставил — прислонившись к стене напротив двери в детскую, скрестив руки на груди. При виде Шото он выпрямился и окинул его быстрым взглядом. — Сойдет, — коротко сказал он, но в глазах мелькнуло что-то теплое. — Пошли. Она не просыпалась еще. Шото подошел к двери. На этот раз он не колебался. Ночник горел все так же мягко. Кроватка стояла на том же месте. И в ней все так же спала Като — раскинув ручки, приоткрыв рот, смешно нахмурив во сне лобик. Шото опустился на колени рядом с кроваткой. Протянул руку, замер в миллиметре от одеяльца. — Можно? — спросил он шепотом, хотя кого спрашивал — непонятно. — Можно, — так же шепотом ответил Бакуго из-за спины. Шото коснулся. Провел пальцем по крошечной щечке — мягкой, нежной, теплой. Като во сне дернула носом, чмокнула губами и... улыбнулась. Беззубо, по-младенчески счастливо. И Шото заплакал. Беззвучно, размазывая слезы по лицу, глядя на это маленькое чудо и не веря, что оно — его. Что все эти месяцы ада, все страдания, вся боль — они были не зря. Потому что где-то здесь, в этом мире, росла его дочь. Его и Кацуки. Их общая, выстраданная, любимая девочка. Сзади подошел Бакуго. Опустился рядом на колени, положил голову на плечо Шото. Вдвоем они смотрели на спящую Като, и в этой тишине было больше смысла, чем в тысяче слов. — Спасибо, — прошептал Шото, не оборачиваясь. — За то, что ждал. За то, что искал. За то, что сберег ее. — Дурак, — ответил Бакуго, но в голосе не было злости. В дверях детской стояли Мицуки, Масару и Старатель. Они не заходили, не мешали. Просто смотрели на эту картину: двое мужчин на коленях перед детской кроваткой, и маленькая девочка, которая спала и не знала, что в эту ночь ее семья наконец стала полной. Тишину нарушила вибрация телефона. Сначала один — Мидория резко выпрямился на кухне, прижимая телефон к уху. Потом второй — Старатель, стоявший в дверях, нахмурился и отошел к окну, принимая вызов. Разговоры были короткими. Почти синхронно оба героя произнесли: "Понял. Спасибо" — и отключились. Мидория первым появился в проеме детской. Лицо его светилось таким облегчением, что Бакуго, обернувшись, сразу понял — случилось что-то хорошее. Очень хорошее. — Патрульные взяли их, — выдохнул Деку, и голос его дрожал от счастья. — Всю Лигу. Томура, Даби, Тога, Твайс, Спиннер — всех. Они возвращались с промзоны на грузовике, нарвались на блокпост. Видимо, думали, что мы погибли при взрыве, и не ожидали погони. А блокпост выставили из-за нашего вызова — помните, я хотел вызывать подкрепление? Сигнал зафиксировали, выставили оцепление. И они влетели прямо туда. Старатель, закончивший свой разговор, подтверждающе кивнул: — Мне только что сообщили из штаба. Все четверо доставлены в специальный изолятор. Сопротивления практически не оказали — Томура был дезориентированный, явно не понимал, что происходит. Даби пытался сбежать, но его скрутили за минуту. — Он перевел взгляд на Шото, который все еще стоял на коленях у кроватки. — Теперь всп в безопасности. Шото медленно поднялся, опираясь на руку Бакуго. Посмотрел на отца, на Мидорию, на родителей Кацуки, стоящих в дверях. И вдруг покачнулся — напряжение последних часов, дней, месяцев наконец отпустило, и тело требовало отдыха. — Слышал, ледышка? — Бакуго подхватил его под локоть. — Все кончено. Они за решеткой. Теперь можно просто... жить. — Просто жить, — эхом повторил Шото, и в голосе его звучало такое удивление, словно он забыл значение этих слов. В этот момент в кроватке что-то изменилось. Тишина, висевшая в комнате, стала другой. Более... настороженной? Внимательной? Бакуго, чувствовавший каждое движение дочери на инстинктивном уровне, обернулся первым. Като проснулась. Она не плакала. Не кричала, требуя еды или внимания. Она просто открыла глаза — свои огромные красные глазки, в которых отражался мягкий свет ночника, — и уставилась на людей вокруг. Сначала ее взгляд упал на Бакуго. Знакомый запах, знакомое лицо — папа. Ручка потянулась в его сторону, губы сложились в подобие улыбки. Но потом она перевела взгляд на Шото и замерла. В комнате стало тихо так, что было слышно, как тикают часы на кухне. Все затаили дыхание, наблюдая за этим моментом — первым моментом встречи дочери со вторым отцом. Като смотрела на Шото долго. Ее крошечное личико было сосредоточенным — она изучала, анализировала, впитывала. Носик дернулся, ловя запах — новый, но знакомый, будто она вдыхала его когда-то давно, еще до рождения, в тепле и безопасности. А потом случилось то, от чего у всех присутствующих защипало в глазах. Като улыбнулась. Она улыбнулась осознанно, глядя прямо на Шото, и в этой улыбке было столько доверия и узнавания, сколько не бывает у трехмесячных детей. Просто не бывает, но это случилось. Она потянула ручки вверх — к нему. Именно к нему, к незнакомцу, которого видела впервые в жизни. Маленькие пальчики растопырились, ловя воздух, и Като издала тихий, воркующий звук. — Она... она знает, — выдохнул он, не веря своим глазам. — Кацуки, она понимает... она смотрит на меня и... откуда она знает? — Она чувствует, — тихо ответил Бакуго, и в его голосе не было удивления. Только гордость. Безграничная, абсолютная гордость за свою дочь. — Она наша, Шото. Она чувствует то же, что и мы. Кровь, связь. Все это. Като снова загукала, настойчивее, требовательнее. Ее ручки тянулись к Шото, и он не мог больше сопротивляться. Осторожно, боясь дышать, он наклонился, протянул руки и взял дочь — впервые в жизни. Она была легкой, как пушинка, перышко, облачко. И одновременно — центр вселенной. Шото прижал ее к груди, и Като сразу уткнулась носом в его ключицу, глубоко вздохнула, вбирая запах, и удовлетворенно зажмурилась. — Папа, — прошептал Шото, и это слово относилось не к Старателю. — Я твой папа, маленькая. Я здесь, больше никогда не уйду. Като открыла глаза, посмотрела на него снизу вверх и совершенно отчетливо, как умеют только младенцы, улыбнулась снова. А потом перевела взгляд на Бакуго, стоящего рядом, перевела ручку с одного на другого и издала довольный "агу". В дверях всхлипнула Мицуки и уткнулась мужу в плечо. Масару гладил ее по спине, и его собственные глаза блестели от не пролитых слез. Старатель стоял, опираясь о косяк, и смотрел на сына, на внучку, на этого странного парня Бакуго, который когда-то казался ему слишком грубым и резким для Шото, а теперь был единственным, кто вернул его сына к жизни. Мидория улыбался, вытирая глаза рукавом, и думал о том, что ради таких моментов они все и работают. Ради таких семей, таких встреч, таких улыбок. — Ну что, — тихо сказал Бакуго, обнимая Шото за плечи и глядя на дочь, которая уже начала засыпать на руках у второго отца. — Теперь все правда хорошо. Лига за решеткой. Ты дома. — Вместе, — эхом отозвался Шото, баюкая Като. — Впервые по-настоящему вместе. В комнате повисла тишина — та самая, которую называют счастливой. За окнами наступал рассвет, разгоняя ночную тьму. Где-то вдалеке пели первые птицы. А в маленькой квартире, наполненной любовью и теплом, начиналась новая жизнь.