Эссенция черного лотоса

На Штормовом берегу Каллен не слишком любил бывать. Место это всегда напоминало, насколько легко вернуться в ужасное прошлое — стоит лишь переплыть море. А от серости, водянистой и каменистой, при постоянной непогоде нападала только большая тоска по чему-то, чего не опишешь. Дела, однако же, звали, и даже на Штормовой берег заглядывать приходилось. К небольшому лагерю Инквизиции прямо на берегу, почти у самой воды, Каллен приехал первым, парой секунд позже его нагнали несколько сопровождающих храмовников и помощник. Ближайший солдат, проворно взяв под уздцы коня, тут же отрывисто поприветствовал командира по форме. Каллен ответил кивком, покинул седло, поздоровался с интендантом и, зная, что пока еще можно не торопиться, пошел к костру. Из троих людей, ушедших с Инквизитором, он увидел только одного. — Ренье. — Каллен. Переглянулись без неприязни. Несмотря на все, что совершил «Серый Страж», Тревельян его вытащил из тюрьмы, вернул в Инквизицию и продолжал верить. Каллен не считал нужным открыто осуждать Ренье, хотя знал, что никогда не сможет понять его поступка, принять это — но верил чутью Тревельяна. — Где остальные? — Дориан завалился спать с час назад, Кассандра с отрядом у «Клинков Гессариана», — отозвался Ренье, посмотрев после в огонь. Голос его звучал ровно, но без равнодушия. — А… — Инквизитор? Ушел недавно с конем дальше, по берегу. Снова ушел. Это так на него похоже. Бросив короткие слова благодарности, Каллен направился по мелкой сыпучей гальке вслед за Инквизитором. Накрапывал дождь, ветер не переставал шуметь и перекатывать ревевшие морские валы. Все было серо, зыбко, холодно. Вода крупными каплями пробиралась за шиворот, ее приходилось смаргивать с ресниц… Но дышалось на Штормовом берегу по-особенному: вдыхать хотелось лишь полной грудью, невзирая на колкий привкус соли и остроту совсем дикого воздуха. Максвелл Штормовой берег очень любил. Он говорил, что здесь чувствовал свободу. Сначала Каллен разглядел вдалеке коня. Норовистый вороной Амарант следовал за хозяином, как пес, и в Скайхолде частенько сбегал из стойла — потом один Инквизитор мог вернуть его в конюшню. Сквозь рокот волн и дождевую дробь нынче было слышно, как жеребец громко фыркал, потом часто встряхивал головой, не довольный погодой. Каллен его более чем понимал, хотя в лошадях не сильно смыслил. Максвелл в Скайхолде тосковал без дождей и радовался любой возможности выбраться туда, где дожди могут быть. Тревельян, шагавший неторопливо почти у кромки воды, ходил в черной коже: куртка с удлиненной спиной, высокие сапоги и длинные перчатки. Закрывал тело и притрагиваться не давал, прямо как его вороной. Люди болтали, что Инквизитор скрывает ужасные болезненные шрамы, всегда придумывая историю позабористее, чтобы это доказать. Сам он Каллену признался, что жить, не отгораживаясь от людей, не умел. Привык к черной коже доспехов — и ни к какой другой. Из-за шума шаги Каллена потерялись так, что он сам их уже практически не слышал, но звериное чутье не провести: Амарант его заметил и встал неподвижно, скосив на гостя ореховый глаз. Через шаг-другой остановился и Инквизитор. Оглянулся и, рассмотрев, улыбнулся без слов. Максвелл улыбался редко и слабо, как уставший только от того, что приходилось жить на свете. Каллен подошел почти вплотную, привычно обхватил протянутую руку Тревельяна у сгиба локтя, чувствуя точно такое же пожатие в ответ. — Инквизитор. — Здравствуй. У него жилистый и сухой силуэт, худое лицо и часто небритые щеки. У него светлая кожа и темные до невозможного волосы, короткие, с выстриженными по-бандитски висками. У него глаза цвета зеленой морской воды, глубокой и скрывающей на дне острые камни. Под дождем на сером Штормовом берегу Максвелл словно был на своем месте. Они пошли дальше уже втроем. Перестук копыт перемешивался с галечным шуршанием, тяжелые сапоги Каллена и верный доспех то и дело бряцали металлом. Тревельян даже по коридорам Скайхолда шагал бесшумно, а в гомоне стихии различить его поступь оказалось невозможным. Лишь изредка слышался лязг, когда парные кинжалы за его спиной сталкивались лезвиями. Каллен был единственным, кому Инквизитор открыл имена этих клинков. Ирония заключалась в том, что один из них назывался Безымянным, а второй нарекли Погибелью рыцарей. — Как твоя рана? Тревельян перед ответом на секунду положил ладонь ниже центра груди. — Совсем не болит… Не беспокойся. Каллен без усилий понял по голосу, что это не так: надо, чтобы за ним присматривали, раз уж никто не смог удержать Инквизитора в Скайхолде. Вместе с тем командор не понимал, почему проявлявший неподдельное участие раньше Тревельян не давал сделать сейчас то же для себя. Никому не позволял заботиться, даже дичился, если становилась очевидной его слабость. Хотя Каллена подпускал близко и даже отвечал на вопросы. Слова не приходили, но и без них не возникало неловкости. Это было приятно — сама возможность не говорить, ничего не выдумывать, просто идти рядом сквозь дождь, пересекаясь взглядами. Даже шанса не появлялось на глупую оговорку или чересчур красноречивую запинку. Остановились у высокого гладкого камня, вершиной смотревшего в небо. Вороной Амарант встряхнул коротко подстриженной гривой и в сторонке стал скрести копытом мокрую гальку. Максвелл смотрел на море, на мутные волны, в которые все падали и падали капли. Каллен смотрел на Максвелла. На человека, чья поддержка и чей голос не дали сорваться на лириумный губительный зов. На Тревельяна, который день за днем спасал незнакомцев, хотя признавался Каллену, что ничего от этого не чувствовал. На Инквизитора, за которым шли многие и многие, поверившие в него, тогда как он сам в себя почти не верил. Каллен знал, что они с Тревельяном соратники и даже друзья. Однако он смутно ощущал, что их доверительная связь стала со временем даже слишком глубокой, слишком безусловной… Во время кипящей войны, когда не к каждому чутье позволяло повернуться спиной, этому следовало бы радоваться. А Каллен вместо этого глупо нервничал, когда видел в глазах Максвелла тоску и не мог складно спросить о ее причине. Не хотел бередить раны, зная на своей шкуре, как это больно, но еще больше не хотел оставлять без поддержки и опоры Инквизитора. Максвелл давно просил звать его по имени и тихо вздыхал, слыша свой громкий титул. Тревельян перевел глаза на Каллена. Командор в смятении взглянул на обнявшую берег пену, светло-серебристую, но полную мелкого мусора. — Каллен… На голос не получилось не отозваться. Рука едва не потянулась потереть шею, но себя удалось вовремя одернуть: как-то Максвелл уже подсказал, что этот слишком характерный жест всегда выдавал то, что Каллен старался прятать внутри. И добавил тогда же, что все скрываемое лучше просто сказать. В зеленом море инквизиторских глаз тоже что-то серебрилось. Вдох за выдохом, капля за каплей… В молчании смотрели друг на друга под ворчание прибоя. Внутри на мгновение отозвалась дрожь, принесшая волнение. — Знаешь… — все-таки продолжил Тревельян тише, — здесь ведь… живет драконица-винсомер. Я иногда ее вижу отсюда, с берега. Каллен совершенно не метафорически почувствовал, как с тела сошло краткое окаменение и почти незаметные обрывки нервозности. Вздохнул легче, осознавая, что не придется еще столкнуться с тем, чего они, кажется, оба не понимали вполне. — Если хочешь, мы могли бы выбраться сюда в погоду поспокойнее и посмотреть… Амарант, почти незаметно подошедший чуть ближе, повернул нос к морю и застыл изваянием, лишь раздувал ноздри. Как будто уже высматривал нечто за морем, за стеной дождя, и ждал уже сейчас. И если вороной жеребец стоял поодаль шагах в трех, то до Тревельяна не было даже полушага. Каллен собрал все оставшиеся силы и улыбнулся уголком губ: — Я бы хотел. Максвелл ответил своей бледной улыбкой. Каллен надеялся, что к тому моменту они оба поймут, какие все-таки слова сказали ныне на самом деле. Поймут, почему им так спокойно стоять под прохладными каплями на Штормовом берегу и видеть среди водянистой и каменистой серости друг друга. Быть может, поймут даже, что одинаковые блики серебра в глазах танцуют совсем не из-за дождя.