Эссенция черного лотоса

Стены смыкались, рождая отчетливое ощущение загнанности, и в узких темных коридорах впервые было страшно. Максвелл не помнил, как сюда попал, не мог понять, где вообще находился, но уставшие ноги несли вперед так, словно за ним гнались. Ладони то и дело ударялись о шершавые камни стен, стоявших так тесно, что проскользнуть подчас можно было лишь боком. Где-то позади было нечто, что пугало безотчетно и невыносимо, Максвелл даже не пытался оглядываться, только бежал вперед, улавливая золотистые огни то и дело… А еще его звали. Такой знакомый голос, невыносимо нужный, слышимый даже за собственным напрочь сбитым дыханием. Каллен. От этого голоса, мягко звавшего по имени, сжималось сердце, но определить направление было невозможно. Оставалось спасаться бегством и где-то глубоко внутри трусливо, по-детски молить хоть кого-нибудь помочь. Конечно, помимо имени Создателя из прочих просилось на язык в молитву все одно и то же имя. Под ногами между камней стали проступать светящиеся яркой зеленью пузыри, словно под полом плавили веридий. Пахло серой, чем-то желчным и едким, знакомый шелест доносился из-за спины — это Тень, это все проклятая Тень… Пока подошвы вязли, будто в смоле, а легкие сдавались, горевшие изнутри, рядом почудились те золотистые блики света, что вели вперед, ускользнули за очередной поворот, как будто за собой увлекали. Только броситься за ними Тревельян не успел: в одно мгновение он провалился в черный омут, как в холодную тягучую воду, начал задыхаться в темноте… — Инквизитор? Воздух из легких выбило не то выдохом, не то вскриком. Максвелл вздрогнул, кое-как продрал глаза, осознав попутно, что лежал: очевидно, он опять умудрился уснуть, даже не раздеваясь. В нескольких шагах в полумраке стоял легко узнаваемый Коул, смотрел чуть исподлобья, как любопытные кошки; кажется, это его голос помог проснуться. — И тебе доброй ночи, Коул. Пока Максвелл сел, чуть хмурясь от боли в висках и затылке, мальчишка-дух подошел поближе, так молча и застыл. Некоторых это пугало, но привыкнуть можно было быстро, Коул ведь и правда не желал зла, и со временем в разговорах с ним находилось и логичное, и приятное, как когда говоришь с любым знакомым. — Твой крик было слышно по всему замку. — Я кричал?.. — Здесь, — Коул без стеснения указал пальцем на грудь Инквизитора, как раз со стороны сердца. Не получилось сдержать невеселое хмыканье: там у Максвелла уже очень давно творилось не пойми что, он привык и отчасти смирился с необходимостью постоянно держать себя в узде и не отвлекаться на смятение чувств. Коул все еще стоял рядом, но после короткого приглашающего жеста сел на покрывало возле Инквизитора, как и всегда так почти-человечно-но-странно, с идеально ровной спиной, разве что смотрел не прямо, а пытался заглянуть в лицо. — Там, во сне, был демон, — добавил он зачем-то. — Надеюсь, хоть не похоти… — Отчаяния. — Не лучше, если честно. — Почему ты не скажешь ему? Каллен добрый, он поможет. Тихий вздох. Должно быть, именно поэтому и не говорил. Не хотел получить ни жалость, ни неловкость в результате. Хотел бы об этом вовсе забыть, чтобы непрошеное чувство не вмешивалось в жизнь, не проскальзывало в разговорах, не трогало изнанку души лишний раз, когда глазами натыкался на знакомые янтарные глаза. Пускай ему будет легче, а Инквизитору не привыкать разбираться с грудами чужих и своих проблем. — Нельзя, — подвел итог скрытых размышлений Максвелл. — Для того, чтобы ему было хорошо, я молчу. — Но ведь любовь это хорошо… Почему это так сложно? Расскажи мне, почему. Максвелл глянул себе под ноги, пытаясь собраться с мыслями: он бы и сам хотел знать, почему это все так сложно. Он честно не мог сказать ничего определенного; просто не научился разбираться в настолько тонких материях, с детства предпочитал убегать. Добегался он, правда, до того, что стал Инквизитором, так что в тактике уже справедливо начал сомневаться. Коул все еще ждал. В кои-то веки выражение его лица начало быть почти похожим на человеческое — просто юноша, который очень хотел услышать ответ на вопрос. — Ты… считаешь себя целым? — фраза сама легла на язык. — Единым целым твоего облика и внутренних качеств. — Я целый. И ты тоже. Хотелось бы, чтобы это было так просто. — Видишь ли… Когда люди только знакомятся, они видят лишь облик, не могут заглянуть в голову другому, как ты. — Надеюсь, то, что о вас говорили, было правдой, — внезапно отозвался Коул не своими словами; перед глазами тут же возникла первая встреча с Калленом: снег, демоны, только закрытый разрыв, черные капли на доспехах, прямой взгляд. — Ты видишь это сразу. А люди… Если чей-то облик человеку понравится, он может пожелать узнать душу — а может никогда на это не решиться. Есть люди, которые умеют любить только чужое тело. Есть те, кто любит чужую душу и не смотрит на обличье. Для многих важно, какого ты пола, иногда — какой расы, возраста… Любовь слишком сложная для людей, Коул, и они сами до сих пор не понимают, какая она и как действует на самом деле. — А почему ты думаешь, что Каллен не захочет тебя узнать? — Он знает, — почти незаметная насмешка над самим собой и собственным везением. В этом и дело. Максвелл поднялся, неторопливо прошел к двустворчатым дверям на балкон, чтобы полной грудью вдохнуть морозный воздух. В груди и глотке похолодело, показалось, что на языке отдало привкусом студеной воды, на виски понемногу перестало так давить. На миг зашуршала ткань за спиной, и Коул приблизился своими крадущимися шагами. — Предводитель, Вестник, Инквизитор… Он еще не все знает. Он пытается узнать тебя. И себя. — Если можно, давай пока закончим этот разговор. И я бы не хотел, чтобы ты об этом кому-то рассказывал. — Я не хочу тоже — тебе тогда будет очень больно. Я могу позвать Дориана. — Только не его, — невольно улыбнулся Максвелл. — Он меня однозначно придушит. — Нет, он не сможет! Ты же знаешь, что не сможет… Почему ты не хочешь, чтобы тебе помогли? Конечно, Коул снова пытался взглянуть в глаза, но Тревельян не позволил. Прикрыл веки, мигом вспомнив, кто еще в Инквизиции отличался такими же повадками. Ничего не сказать, пока не станет слишком тяжело, сделать все, чтобы важная цель и близкие люди не оказались под ударом, молча вынести на собственных плечах тот груз, который взвалил сам — или не пожелал сбросить, когда другие им «одарили», по своей воле или вопреки ей. Как лидер Инквизиции, ты… Я должен тебе кое-что сказать. Помощь Максвелл не принял бы — он ее заслуживал не больше, чем все, сумевшие в этот безумный век выжить и сохранить рассудок. Он знал, как забывать о собственных слабостях, знал, как отвлекаться от тягот и чем подстегивать себя, чтобы держаться, когда сил не оставалось совсем. У него был перед глазами живой пример стойкости и упорства, доблести и жертвенности, пример, который он увидел на руинах Храма Священного Праха, а потом, разглядев под доспехами человеческую суть, безнадежно полюбил на свою беду. Так что помощь Максвелл не принял бы, несмотря на то, как сильно ее жаждал.