Эссенция черного лотоса

У Каллена дрожали руки. Настолько сильно, что отдавало почти до плеч каждым кратким спазмом и хотелось схватить себя самого за запястья, чтобы унять эту дрожь. С тех пор, как он решил отказаться от лириума, подобное происходило пару раз, но еще никогда вот так… Он проснулся совсем недавно, едва оделся, а теперь не мог даже с кровати подняться. Слабость. Настолько очевидная слабость, что он бы первым отстранил себя от службы, увидев подобное. В таких руках не удержать меч, да даже перо или проклятый доклад! На такие руки не положиться, в них не передать командование… Каллен сцедил ругательство под нос: он ведь говорил Кассандре, предупреждал, но его, как обычно, никто не слушал!.. Снизу послышался тихий осторожный стук в дверь, потом краткий скрип, который мог бы показаться мороком. Так двери открывал лишь тот, кто умел остаться невидимкой при желании — и кто позволял себя слышать сейчас. — Каллен? Голос Максвелла словно аккуратно прощупывал воздух в кабинете, плющом вился по ступеням лестницы, уводившей в убежище на верхнем этаже. Конечно, уже рассвет, Инквизитор знал слишком хорошо, что в такое время Резерфорд давно не спал… Но показаться в нынешнем виде, с этими трясущимися руками, было невозможно. — Да, я… сейчас, — Каллен правда постарался повысить голос, будто ослабший. Сильная дрожь руки обрубила его слова, сорвала вместо них резкий выдох. — Могу я подняться к тебе? Андрасте, зачем он спросил? Его чистому, сдержанному голосу отказать сил не было, даже сейчас, когда нельзя было проявить слабину — не командору Инквизиции, не перед таким человеком… — Ты в порядке?.. Это было как кинжалом под ребра. Неотвратимо и так… слишком. Среди мышц впрямь засвербело, как от раны. — Нет, — выдохнул Каллен так тихо, что не уверен был, услышал ли сам себя или додумал звучание. Не решился добавить ни звука. Максвелл, в отличие от него, не колебался и тут же начал подъем на верхний этаж. Крутая лестница, которую иной раз в конце тяжелого дня проклинать хотелось, ступени-перекладины широкие, деревянные, и ни одна не скрипнула под сапогами Инквизитора. Стук подошв, легкий и частый, едва различим в утреннем воздухе. Силуэт с верхней ступени скользнул на этаж, мягко переступил на самом подобии порога — так кошки, взобравшись на забор, пробуют шаг под лапами. Взглядами они как будто коснулись друг друга, иначе Каллен это не сумел бы назвать. Максвелл растерянно нахмурился, двинулся ближе тут же, взметая еле заметную пыль с пола. На последнем шаге вплотную, когда уже хотелось попросить не волноваться, Инквизитор без следа заминки опустился перед ним на колено. — Что случилось? Нужды отвечать не было: даже сцепленные кончиками пальцев ладони видимо дрогнули, заметно и болезненно, в кулаки сжимаясь уже от злости на себя самого. Каллен крепко зажмурился, тихо рыкнул сквозь зубы. — Проклятье! — выплюнул он. — Как я мог быть таким самонадеянным? Бросить лириум и надеяться, что это не помешает так сильно и я смогу… — Ты мог умереть от этого, — возразил Максвелл. — Дрожь как иная цена — ничто… — Я не могу позволить своей руке дрогнуть ни в один момент. От нас слишком многое зависит! Любая ошибка может стоить нам… — Каллен, нет. В голосе и взгляде Тревельяна появилась твердость, так и не обретшая грубый нажим, но заметная куда сильнее. Особенно на фоне вновь прошедшего по предплечьям спазма и тремора на кончиках пальцев. Резерфорд, однако, даже рта раскрыть не успел для новых возражений. — Я в тебя верю. И я знаю, что в нужный час твоя рука будет так же тверда, как всегда. И… так думаю не я один. Мы все знаем, на что ты готов ради Инквизиции: мало кто отдает хотя бы горсть того, что делаешь ты. Все отчаяние и тревога, та буря, что каждый раз накатывала при мысли о собственной возможной слабости, о провалах, которые могли последовать, о недостаточности усилий — это все так быстро захватило Каллена минутой ранее. Сейчас же уходило волной, как и силы, уступая вымотанности от напряжения и усталому принятию этой… заботы? От человека, которому он обещал надежность, поддержку, опору, обещал сражаться до предела сил и дальше и победить в конце концов. Чтобы выполнить это, нельзя было потакать ни единой слабости или даже смиряться с ней. — Я… — каменистая острота кольнула в глотке, в первом же выдохе раздражение потухло полностью, отказывалось воспламеняться вновь. Оставалось на его месте только простое и ясное. — Я не хочу тебя подвести. Каллен не лгал. Не ему. Максвелл покачал головой. — Ты ни разу меня не подвел — и не подведешь. Откуда только эта уверенность, такая упрямая, неколебимая, безусловная? Ведь вот он, повод для сомнений, ошибка, сейчас малая, которая могла привести к худшему… Каллен не понимал. Уперся взглядом мимо собственных рук куда-то в пол, тяжело вздохнул. Инквизитор, не заговорив, вздохнул тоже — и тихо сел все там же, в ногах Резерфорда, а через паузу потянул с руки перчатку. В непонимании Каллен проследил, все еще замирая с вопросом, как черные кожаные перчатки одна за одной отправились на пол… из полузабытья его вырвало прикосновение: кончики их пальцев соприкоснулись, когда Максвелл подал ему собственные открытые ладони. — Дыхание Создателя… Еще до того, как возродилась Инквизиция, в первые дни после появления на небе Бреши, Лелиана обронила в разговоре о тогдашнем пленнике, — том самом, что сейчас сидел перед Калленом, — что у него руки в шрамах. Но вживую, как только Максвелл пришел в себя, этого больше никто не видел: перчатки заняли свое место накрепко, да и времени приглядываться как-то не было. Сейчас только у Каллена был шанс рассмотреть, насколько сильно Лелиана преуменьшила действительность. Он знал, как выглядят следы от ран, от ожогов, даже от магии, и на руках Максвелла видел их все. Крепкие бледные пальцы, да, но шрамов было немерено; они искривляли кожу, то вдаваясь глубже, то выступая легкой мелкой шершавостью над поверхностью, они увивались по пальцам, украшая почти все подушечки неровно, утекали по запястьям под рукава размашистыми паутинными потоками. А венчала это все Метка, рваная рана на левой ладони, в глубине отдававшая зеленоватым ядовитым светом, который сейчас лишь тускло мерцал. Каллен представить не мог, насколько это больно. Своими ладонями, которые еще раз тряхнуло дрожью, он мягко придержал руки Максвелла, не зная, какой задать вопрос. — Это давно случилось, — сам начал Инквизитор ровно, удивительно легко. — Я был еще мальчишкой. Мы с братом, Леонардом, убегали поиграть иногда из семейного поместья, то по развалинам лазали, то находили развлечения в деревне. Тогда мы решили посмотреть, что осталось в заброшенной мельнице на полдороги между нашим домом и ближайшей деревенькой… Если вкратце, спустя годы отец признал, что нас с Леонардом тогда намеренно хотели убить. Мы и сами влезли далеко, погреб обшарили и остальное… А потом эта мельница почти вся стала валиться нам на головы и загорелась. Я помог Леонарду выбраться, но лаз завалило тут же. Пока брат убежал за помощью, мне пришлось искать убежище от огня и путь наружу. Несмотря на жуткие шрамы, Каллен видел, как легко двигались пальцы Тревельяна, как чутко касались его рук и почти тут же пытались отдалиться едва на волосок, удерживаясь так. Кто мог желать убить двух малолетних детей, еще и так жестоко? Прошедшие годы, безусловно, во многом изменили мнение Резерфорда о магах, но ответ сейчас он видел лишь один, и даже не потому, что сам хотел видеть его таким. — Я понял в какой-то момент, что если не выберусь, то умру прямо там. Пришлось разгребать обломки так. Конечно, я пожег все руки, на плече и груди тоже есть шрамы… Это был магический огонь. Что бы ни придумывали, когда меня лечили, это все так и осталось напоминанием. Хорошо хоть другой маг, из Оствикского Круга, помог, и обе руки остались при мне, достаточно рабочие и чувствующие. — Мне жаль. — Ничего… Я выжил. Долго восстанавливался, меня заставляли возиться с какими-то мелкими вещицами, постепенно я выпросил себе даже несколько замков. Понимали бы родители, что сами почти вручили мне отмычки… а Корифей потом этой дрянью наградил по собственной дурости, — Метка чуть более явно сверкнула зеленью, выедая вспышкой клок внимания. — Но я не о том. Вновь взгляд глаза в глаза. Каллен застыл, не слыша ни звука, кроме собственного дыхания и завывания ветра над восстановленной крышей башни — а ведь день начался, крепость проснулась… Максвелл кивнул на клубок их ладоней, и дошло только сейчас, что они все еще так мягко касались друг друга, словно пытались передать крохи тепла среди горного холода. Каллену вступило под скулы. — Ты и остальные… Вы отдали в такие руки власть над Инквизицией. Так почему я должен меньше верить твоим? Возражать глади темной бирюзы не было сил, потому что Каллен видел — бесполезно. Максвелл все для себя решил. Выбрал доверие. И сам Каллен не мог ему не верить, незаметно для себя выбрав то же. — К тому же, — Инквизитор еле видно усмехнулся, — они уже совсем не дрожат. Вот ведь… и правда. По плечам Резерфорд еще чувствовал легкую скованность, но жилы уже так не тянуло, а болезненный тремор, ни мелкий, ни крупный, так и не сотряс его пальцы за последние несколько минут. Усталая и чуть неловкая улыбка возникла сама собой. — Да, пожалуй… только я не знаю, когда это случится в следующий раз. — Не важно. Я всегда готов быть рядом и протянуть руку помощи. Создатель, как же глубоко Каллен верил этому человеку? Как глубоко лежали чувства, которые прятались где-то между его вдохами? Он не знал, а узнать… слишком ли это? Каллен подался вперед. Подобрал с пола мягким жестом перчатки и, выпрямляясь, вложил в ладонь Максвелла со всей осторожностью, на какую были способны его загрубелые руки воина, знавшие годами лишь меч и щит. Стоило им вновь соприкоснуться, и вспышка зелени от Метки дала более глубокий блик. На ноги они поднялись одновременно, едва не столкнулись грудь в грудь — Максвелл первым сделал шаг назад, увел взгляд, пока натягивал торопливо перчатки. Каллен, не знавший, куда деться, бездумно подхватил с сундука дублет, но едва ли тронул хотя бы его застежки. — Обязательно распоряжусь, чтобы тебе устроили нормальную винтовую лестницу, — тихо сказал Максвелл, отступая к краю платформы. — Нынешняя это настоящее издевательство… Буду ждать тебя внизу, ладно? — Конечно, — ответил Каллен, сам едва поняв, что. В одиночестве он остался в поразительно короткое время, и да, больше никакой дрожи не было… только вот сердце о ребра билось так, словно стремилось их проломить.