На птичьих правах

Вообще-то Линч был натурой пунктуальной. И ровным счётом ничем не отличался от типичных педантов и сраных любителей порядка везде, где только можно и не. Ну, знаете, никогда не опаздывал, всегда притаскивался вовремя. И ни разу, ни разу за всю свою жизнь не срывал ни одной важной и-не-очень встречи. Линч вообще лютый аскет и трезвенник во всём, что касается порядка, если по чесноку. Не то чтобы прям сущий фанат всей этой хуйни под названием этикет — ты его хоть раз открывал? — скорее очень законопослушный. Законопослушный и конченный параноик. Полный комплект. Фулл хаус, чувак. Он любил порядок, правда. Любил его в любом проявлении и радел всем доказать его значимость. Без кипящей пены у рта, надеюсь? Нет, серьёзно, это ни хрена не смешно. Хватит с него тупых подначек от Джона и Дейла насчёт того, что он, Линч, слишком правильный. Он реально правильный. Конечно, всех этих финтов с зазубриванием наизусть правил этикета и оттопыриванием мизинца во время церемонии чаепития он не исполнял. Но поверьте, за ним не останется. Ебучее амплуа честного и мирного человека. Ни дать, ни взять. Не имел, короче, желания проезжаться по чужим нервам и ебать собственные. В этом, как бы, весь Линч, нада нуево. Ненавидел, когда к нему врывались без персонального приглашения. И когда вытворял подобное дерьмо сам. А тут внезапно решил. Осмелел. Переступил все ебучие рамки, которые так долго возводил вокруг себя. Все когда-то совершают первые ошибки. Можно ли считать за ошибку то, что тебя захотели зачать, приятель? Ладно, опустим, его манию можно ещё счесть и переписать на какую-то — одну из многих — повернутостей его мозга. Переписать и забыть. Впрочем, он никогда не уделял достаточно времени собственному здоровью, поэтому этого хватит с лихвой, чтобы ёбнуться окончательно и бесповоротно. Окей, переписали и забыли. Учтём, что его больной рассудок перекручен на пару извилин, и ты реально полоумен. Я пожму тебе руку, серьёзно. Но как он, блядь, докатился до этого? Как после тех сотен и тысяч озвученных у него в башке правил и постулатов он всё равно оказался здесь? В метре от ёбаной ручки не менее ёбаной двери. Великая магия. О боже, спаси и направь его на путь истинный. Ну, во-первых, его сюда, конечно, никто не звал и не адресовывал почтового голубя с весточкой, мол, зайди на огонёк, мы тебя тут очень заждались. Нет и ещё раз нет, сэр. А во-вторых — что самое, блядь, интересное — он всё равно на кой то хер припёрся. Без этой сраной весточки с голубем. Стоит теперь в метре от двери и испепеляет её взглядом. Что, думаешь, она откроется по волшебству? По щучьему велению? Мы же, сука, в ебучем Хогвартсе. Давай же, приятель, ты уже на полпути. Осталось только её открыть и получить таких пиздюлей, которых ты раньше никогда не огребал. И твой рехнувшийся папаша по сравнению с этим покажется ебучим Господом Богом. Ну нет, всё совсем не так. Всё слегка не так. Ну, почти. Да, он типа стоит здесь, в паре шагов от двери, в каком-то смутном ожидании, скручивающем все его внутренности в морской узел. В ожидании непонятно чего. Но ничего — удивительно, да? — не происходит. Минуты текут, тишина в тёмном проходе будто поглощает его. А ты всё ещё не хочешь дернуть долбанную ручку. Один шаг отделяет его от него. Чистой воды безумие. Во-первых — погоди, ты что, снова начал сублимировать? — он, конечно же, не ворвётся к нему вот так с двух ног, минуя третью базу. Во-вторых — просто, блядь, заткнись — он всё ещё не придумал причину своего визита здесь. На самом то деле, все причины, что он обдумывал по пути сюда, и все прикинутые за и против успели потерять свой вес, как только он оказался здесь. Нелегкая ситуация, правда? Кстати, держу в курсе: эти твои причины и противовесы — полное дерьмо, а не оправдание. Уверен, что Лэмбтон не просечёт? Конечно же, нет. С тебя бы хватило ещё его обманывать. Что он там так долго и уверенно пиздел о себе в первом пункте, что ведёт честный и порядочный образ жизни? И с этими-то его благородными качествами он собирался брать и наёбывать Генри? Лэмбтон скорее поверил бы в радужного единорога, а не в этот его больной бред о том… кстати, о чём? Похоже, он так и не нашёлся с оправданиями. Ты чертовски жалок, Линч. Рука снова — в тысячный раз — тянется к тяжёлой ручке двери и застывает на месте, как прикованная. Немой жест, который он не расскажет ни одной живой душе и который убьёт его в ту же секунду, если он додумается опустить ладонь хоть на пару сантиметров вниз. Ну давай же уже. Всё может произойти по-другому. Не так, как задумывал ты, приятель. Линч, почти прислушиваясь и доверившись голосу у него в башке, в какой-то там сотый раз прокручивает тактический план на случай отступления и — о боже, спасибо — дёргает грёбаную ручку. Ой, бля, ну ты хотя бы постучал бы ради приличия. Возможно, и понизил бы шансы на то, что тебя вышвырнут не через пять секунд, а через десять. Уже что-то. Мои, сука, поздравления. Дверь отворяется почти без звука, зато, наверное, в этот момент у Линча глухо рухнуло сердце прямо в желудок. Прямо вниз. Ты и так в самом низу, приятель. Целую маленькую жизнь ничего не происходит. Линч пялится вперёд, как делал это минуту или две назад. Для разнообразия теперь в его поле зрения не находится сраная дубовая стена, а кое-что получше. И ты пришёл сюда, чтобы чисто попялиться на него, облизаться и упорхнуть? Ты реально безнадёжен. Ладно, ладно, то, что он видит теперь, хотя бы не вызывает в нём — ну разве что чуть-чуть — чувство ничтожества, как было до. До того как он отворил эту долбанную дверь — блядь, прекрати уже её упоминать — до того как решился; до того как начал пялиться на чужое лицо в паре метров от него. А оно было знакомо. Это лицо. Которое он изучил вдоль и поперек. Каждую царапину и неровность. Подотри свои слюни, которые уже успели стечь на пол, и сделай уже хоть что-нибудь, идиот. Чужая фигура напротив не шевелится, когда Линч делает первый неуверенный шаг, проходя в помещение; не двигается, когда он с громким щелчком запирает за собой, и не отзывается даже когда Линч вновь уставляется на него, как баран на ворота. Он что, блин, серьёзно? Вообще-то Линч проделал огромный путь, чтобы просто вот так оказаться здесь. Просто чтобы трахнуть его глазами. Называй вещи своими именами. О господи, ты сведёшь меня с ума к концу этого дня. О Великий свет. Лэмбтон, жалкий ублюдок, реагирует в тот момент, когда Линч утрачивает всю свою бдительность и растерянно оглядывается по сторонам в попытке занять своё внимание чем-нибудь другим. Чем-нибудь, кроме фигуры напротив. Лэмбтон не смотрит на него — у Линча создается перманентное ощущение того, что тот разговаривает со стенкой, — и негромко осведомляется: — Что-то потерял? — голос тихий, вкрадчивый. В интонации нет ни единого намёка на радость. И похоже, что Лэмбтон действительно не ждал гостей и вот-вот выкинет его отсюда, не пожав даже руки. Уверен, ты бы пожал ему кое-что другое. Нет, ну он поздоровался бы хоть, что ли. А то сидит, подписывает какие-то свои очень важные бумаги и делает вид, что никакого Егора Линча в его жизни вообще не существует. Вот же говнюк. Линч ему это обязательно припомнит. Обязательно — как только найдётся с собственным ответом. Генри сидит в тени — да тут как бы темно в принципе, если ты ещё не заметил, — выгодно освещённый только одной настольной лампой. Светит равномерно. Обрамляет каждую часть чужого лица. Выделяет. Генри красивый, ну, по скромному мнению Линча. Ну очень красивый. У него чёткие и резкие черты лица. Жёсткая линия челюсти, высокие скулы, ровный прямой нос. Тёмные глаза, на которые он так часто подвисает, что приходится потом с трудом отдирать себя от чужого щачла. Росчерк шрама, вертикально перечёркивающий левый глаз, который всегда хочется стереть, который ты всегда хочешь грязно вылизать. Линч не был бы Линчем, если бы действительно этого не хотел. А я знаю, что ты хочешь. У тебя в башке вообще нет места для светлых мыслей. Как ты с этим живёшь, а, парень? Пялиться на Генри тяжело. Очень тяжело. У Линча буквально рот слюной заполняется, и это ни хрена не смешно. И всё это не по вине того, что Линч внаглую вломился к нему, не удосужившись хотя бы постучать в дверь или как-то по-другому оповестить Генри, что он явится с минуты на минуту и ждёт тёплый радушный приём с его стороны. Главная проблема в том, что Лэмбтон прекрасно знает, что Линч сейчас здесь, перед ним; знает, что он сейчас чувствует и ни хрена не хочет поднять на него взгляд. Хотя бы мельком. И, знаете, этого вполне бы хватило ровно на то, чтобы Линча с ног до головы продрало и переебало. Сделало бы ранимым и очень, очень уязвимым. Вполне возможно, Генри знает об этом. Возможно, ублюдок из какого-то своего внутреннего принципа не хочет поднимать на тебя свою балду. Кто его знает, что у него в голове. Линч не отвечает ему целую огромную вечность. Может, прошла всего минута с того момента, как он появился здесь, но, кажется, что вся жизнь уже давно пролетела у него перед лицом. Линч решает отложить этот вопрос со звездочкой примерно на никогда. Что ты, в принципе, всегда и делаешь. Ничего нового. Линч не отвечает и только лишний раз опускает взгляд на ровную линию чужих плеч, как если бы это смогло помочь с формулировкой ответа, с которым он, кстати, не определился. И в который Генри, конечно же, не поверит, как бы круто Егор не выёбывался. А стоило бы попробовать. Хотя бы попытаться. Как с дверью. Вроде неплохо вышло, а? Линч щурит глаза, сжимает и разжимает кулаки в нелепой попытке взять над собой контроль. На удивление, ладони остаются сухими и холодными. Ну и куда же делась изрядная смелость бравого Егора Линча? Он не спешит с ответом. Зато Лэмбтону, похоже, эта затянувшаяся минута изрядно повредила нервы, поэтому он — очень кстати — решил всполошить Линча своим кратким: — Я, кажется, задал вопрос — стоит Линчу поднять на него лицо, как он видит ту же самую неизменившуюся позу. Генри сидит всё так же, не поднимая на него глаз. Остается безразличным к нему. Безучастливым. Линч знает, что в чужом голосе нет ни намека на скучающие нотки. Он просто на него не смотрит. Вот и всё, — некрасиво уходить от ответа. Действительно. И вправду, некрасиво получается. Даже как-то по-скотски. Но если вы подумали, что это хоть как-то повлияло или воодушевило Линча, то вы, типа, ну очень глубоко ошибаетесь. Ага, держите шире, с этого придурка хватило бы ещё извиняться за предоставленные неудобства. Кстати, парень, ты вообще знаешь, что такое неудобства? Поверьте, он знает. Но сейчас ему немного наплевать на них. Он сам же их и порождает. Он просто ненормален, запомните это. Минута грозит перетечь в бесконечность, а потом Линч, набравшись смелости, за какие-то доли секунд пересекает кабинет. Не суетится — неспешно делает пару шагов в его сторону, обходит широкий письменный стол, облокачивается задницей о лакированную поверхность и нагло уставляется на чужое лицо пристальным и немигающим взглядом. Ждёт. Он действительно чего-то ждёт. И явно ничего хорошего, потому что Генри всё это, чёрт возьми, не нравится. Генри не нравится, когда к нему вот так врываются; Генри не нравится, когда его наглухо игнорируют. И Генри, блядь, ненавидит, когда на его стол облокачивается чужая задница. И Линч обо всём этом в курсе. Ну, в общих чертах. Если бы ты реально знал, то ты бы уже давно сполз на пол, приятель. Не то чтобы он в принципе против сползти на пол ради Лэмбтона. Да его только пальчиком помани, и он расплывётся перед ним как ёбаная лужица. Но, на удивление, Линч не предпринимает и ни единой попытки, чтобы что-то изменить. С этого ракурса Генри выглядит ещё красивее. Да он со всех ракурсов красив, если честно. С любого, на какой только не посмотришь. Чёртов идеальный ублюдок. Конечно, он не скажет это ему вслух. Навряд ли Генри одобрит, что его называют ублюдком, подразумевая под этим иное. Навряд ли Лэмбтон вообще станет слушать твое мнение насчёт его внешних данных, чувак. Линча отвлекает от мыслей щелчок чужой шариковой ручки. Лэмбтон отбрасывает её куда-то на край стола, к лампе, и — да неужели — поворачивает голову в его сторону. Пялится недолго, будто оценивает, что видит перед собой — и готов поспорить, он этому не очень рад — а затем неспешно откидывается на спинку устойчивого стула, складывает руки на груди. — Зачем ты здесь? — Лэмбтон как-то по-мученически вытягивает из себя слова, и Егору кажется, что он вот-вот заебётся ждать ответов и просто-напросто заткнётся. Знаете, Линч бы не удивился. Линч криво и как-то неестественно давит лыбу. Генри смотрит так, что в штанах все, блядь, сжимается, и это типа ни хрена не приколы его разума. Кажется, сжимаются не только твои яйца, но и твой мозг. Какого хера ты, блядь, молчишь? Линч не знает. Он пялится на него как зачарованный и даже не собирается ничего с этим делать. К счастью, Генри спасает его быстрее, чем он успевает хоть что-то предпринять, и это оказывается почти чем-то наравне со спасением. Ну почти. Чужая рука грубо хватается за воротник джинсовки и вынуждает наклониться вперёд, к Лэмбтону, к его лицу, к его запаху и ко всему тому, чего Линч не собирается озвучивать. Его держат за шкирку, как нашкодившего кота, и это ни фига не похоже на планы, которые Линч отобразил у себя в башке, когда шёл сюда, ни на один из них. Но если только… Линча резко встряхивают и тянут ещё ближе — куда, блядь, ещё? — ближе, пока он не остаётся болтаться где-то в паре сантиметров от чужого ебала, такого, сука, всегда недовольного, что хочется заставить испытать его хотя бы одну новую эмоцию за этот вечер. У тебя есть почти все шансы, только сначала освободись из цепкой хватки, а потом уже поговорим, лады? Лэмбтон перед ним не шевелится, только сильнее сминает в руке потёртую куртку и изучающе щурит взгляд. Линч готов поклясться, что никогда не видел его таким заведённым и горячим. Очень заведённым и очень горячим. Настолько горячим, что Линч хотел было потянуться к галстуку и развязать его к херам собачьим. — Весьма содержательно, — а вот и первые звенящие нотки подзаебавшегося Лэмбтона. Поторопился бы ты с ответом, парень, пока тебя не придушили этим самым галстуком, на который ты так безудержно пускал слюни. Линч слегка отстраняется, перехватывает чужую руку своей — дрожащей — и пытается отцепить от одежды. Крепкая хватка не меняется, блядь, ни на йоту. Линч снова как-то криво и несуразно лыбится и говорит напробу: — Перестань… вообще-то я хотел просто типа поговорить с тобой. — Егор уверен в том, что Лэмбтон где-то в глубине своего сознания сейчас просто ржёт над ним, и, наверное, это меньшее из всего, о чём он успел подумать, пока пялился в чужие тёмные глаза. — Поговорить? — в чужой интонации слышатся звенящие нотки. Лэмбтон действительно не сдерживается и коротко ухмыляется в ответ, наверное, ублюдка забавляет это шоу, предназначенное только-на-одного. — Поэтому ты не смог ответить ни на один из моих вопросов? Сильно, мистер Линч. Ну нет, только не это. Линч, блядь, ненавидит, когда Генри с мурлыкающего и нежного «Егор» переходил к официозному и равнодушному «Мистер Линч». Его, блядь, передёргивает от одной только этой интонации в чужом голосе. — Нет… я просто… Просто я ни хрена не найдусь с ответом, ясно? Просто, блядь, ты засел у меня в башке и печёнках настолько, сука, сильно и глубоко, что я не могу проронить и не единого слова, просто потому, что… — Просто что, мистер Линч? — ублюдок перед ним почти доволен происходящим, и Линч это чувствует на каком-то своём подсознательном уровне. Почти как шестое чувство. — Просто я, блядь. Он вдруг пожалел о том, что припёрся сюда в этот вечер; что в какой-то миг в его больной голове промелькнула мысль о том, что в этом нет ничего странного и ненормального; что его вообще, с-сука, родили на свет. Линч не успевает придумать и не единой резонной отмазки насчёт того, какого, на минуточку, хуя он здесь вообще забыл, и на самом то деле не успевает придумать ни-ху-я на свой счёт. В конечном итоге ему ничего не остаётся, кроме как тупо прожигать бездонную дыру в чужом щачле и что-то невнятно сбивчиво мямлить в ответ. Не то чтобы ты вообще удосужился дать ответ хотя бы на один вопрос Лэмбтона… Лэмбтон недоволен. Лэмбтон зверски недоволен. И это видно, блядь, невооружённым глазом. От него прёт чем-то очень диким и неконтролируемым. Линч пытается сделать вид, будто не хочет окончательно вывести его из себя. Чтобы его размазало. Чтобы свело с ума. Чтобы было, блядь, грубо и больно. Чтобы как всегда. — Мистер Линч, может, скажете сегодня хоть что-то существенное? — Лэмбтон скользит взглядом по чужому лицу, а затем, убрав руку с воротника и поднеся к лицу ближе, едва ощутимо похлопывает по чужой щеке. Вау-эффект от этого — неуместного, неожиданного, сука, что ты со мной творишь — моментальный. Срабатывает как долбанный катализатор. Буквально за несколько секунд Линч становится расплавленным и уязвлённым. И очень, очень расфокусированным. Лэмбтон мягко убирает руку, едва задев чужой тесный воротник на куртке, и, щуря взгляд, уставляется куда-то Линчу в ключицу. Больше не смотрит в лицо. Даже так. — Если чего-то сильно хотите, можете просто озвучить это вслух. Незачем делать вид, что вы здесь за чем-то конкретным. — Лэмбтон теперь выглядит, сука, так, будто считывает каждую долбаную мысль Линча. И, знаете, Егор бы ни шибко удивился, если б подонок уже заранее знал, зачем он здесь. Скорее, для чего. Для кого. Давай же, расскажи нам всем, каким ты становишься грязным и жалким донельзя, когда дело доходит до пресловутого внимания Лэмбтона. Каким жадным ты можешь быть. Ну же. Нам всем так интересно. — О ч-чём ты.. — Линч растерянно моргнул, едва переварив чужие слова. Лэмбтон усмехнулся одними глазами. Уставился на Линча. Пялился. Снова, сука, пялился. Теперь даже не скрывая своего предвкушающего интереса. — Смелее, мистер Линч, я не кусаюсь, — проговорил кто-то мурлыкающим тоном Лэмбтона. Линч подавился воздухом и едва ли держал себя в руках. Думаю, ты бы отлично держался на чужих руках, Линч. Думать об этом явно было ошибкой. Наверное, самой крупной в его жизни. Вся ситуация, если честно, походила на пиздец вселенских масштабов. Лэмбтон пошевелился на стуле, сел поудобнее, стал более провоцирующим, чем был до. Он вообще когда-то бывает «до»? Ты рискуешь потерять всё, чего даже не успел добиться, придя сюда. Линч шумно сглатывает и нерешительно тянется к Лэмбтону. К его лицу, к теплу его кожи, к его ебучему запаху, который и днём, и ночью сводит его с ума. Ближе, ближе к тебе. Он не в себе, когда наклоняется к его лицу. Он совершенно точно не в себе, потому что не помнит, как так получается, что он практически касается губ Лэмбтона, но его голову резко отводят в сторону. Зрачки у него огромные, разбитые во всю радужку, но он крепко удерживает Линча за шею в нескольких сантиметрах от себя. Учащённо дышит, смотрит так, что мозги в голове переворачиваются, и не позволяет приблизиться ни на дюйм. Вот так, Линч. Поцелуи в губы сегодня не для тебя. Хорошо. Это ничего. Линч терпеливый сукин сын. Вы охуеете от того, сколько терпения у него для вас припасено. Пробует дотронуться до чужой шеи. Кожа под его рукой ощущается горячей, как долбанная адская печь. Линч утыкается в неё лицом и неровно дышит. Здесь вообще невозможно дышать ровно. Втягивает чужой запах. Линч готов, блядь, умереть в этой позе здесь и сейчас, если вдруг начнётся апокалипсис. Линч прерывисто и глубоко дышит и прислоняется губами к гладкой коже. Целует, кусает, вылизывает, — Боже, что ты со мной делаешь — пока со стороны не слышится тихое недовольное шипение. Егор, почти осмелев, хмыкает и снова впечатывается лицом в шею — в жесткую челюсть, в кадык — на этот раз оттянув чужие волосы, заставляя открыть горло. Подставиться под чужие жалящие и кусачие поцелуи, напоминающие скорее повадки животного, чем человека. Да насрать. Целовать Лэмбтона это, блядь, единственное, о чём он мечтает. Может, стоит внести это в рабочий график? Линчу кажется, что если он укусит сильнее, то Лэмбтон просто нахрен сорвётся и загрызёт его. Это ведь не так страшно, правда? Смерть от рук любимого человека куда приятнее, чем от чего-либо другого, и Линч почти не сомневается в том, что Генри осуществит это к концу дня. Это не больно, чел, может, он даже смилуется и даст облизать тебе свои яйца. Ну, так, напоследок, а потом просто пустит тебе свинцовую пулю в башку. Ничего личного. Линчу кажется, что он реально сдохнет, если не спустится ниже. Это ведь то, о чём ты, сука, мечтал всё сегодняшнее утро? Желание жестко отсасывать Лэмбтону появляется у тебя с первыми лучами солнца или ты типа поимел какой-то новый условный рефлекс втайне от меня? Лэмбтон смотрит недолго, нет, скорее ему не удаётся смотреть долго, потому что Линч, грёбаный сукин сын, снова лез на рожон и льстился к Генри. Прижимался, втёсывался. Бормотал Лэмбтону на ухо всякую грязную срань. Поверьте, вы явно не захотите этого слышать. Линч млел, как сраный мартовский кот, и точка. Не то чтобы Лэмбтон был против всей этой цветочно-любовной херни, но его вообще-то серьёзно так отвлекли от дела, которым он занимался последние две с хреном недели. Ничего критичного, просто сыграли свою роль недосып, ебучий стресс и — Генри клялся самому себе, что не произнесёт этого даже в собственной башке — банальный недотрах. И есть ещё Линч. Ах, да, Линч. Линч, который пришёл очень некстати, Линч, который вертел на хую загаданные планы и желания Лэмбтона. Линч, который сейчас так неумело и путано расстёгивал чужую светлую рубашку. И получалось действительно хреново. То ли потому, что Линч, чёрт возьми, нервничал, то ли потому, что он был на грани фола. На грани того, чтобы просто на хрен сорвать оную рубашку. То ли ещё от чего. Он, если честно, не знал. И Лэмбтон, по каким-то скромным догадкам Линча, не хотел предложить и ни грамма помощи. Что ж, это было ожидаемо. Принципиальный козел. Таких ещё поискать надо. Линч не сомневается в том, что едва ли захочет найти ещё такого — едва похожего. Ну да, спасибо, что таких экземпляров на свете всего единица, и это тот, кто сейчас снова расплывался в непривычной улыбке, замечая торопливые выёживания Линча. Нет, вот бы просто помочь и нормально потрахаться. Так надо обязательно сначала выебать все мозги. Невозможный сукин сын. Его сукин сын. Когда Линч кончает с рубашкой — господи, да неужели — Лэмбтон, кажется, не шевелится и не дышит. Будто ждёт. Ага, ждёт, когда ты уже свалишь нахрен отсюда. Но ничего не происходит. Лэмбтон не вышвыривает его, как провинившегося котенка, не пускает автоматную очередь в башку, а просто тупо смотрит куда-то ему в переносицу. Мысленно улыбается чему-то своему, о чём, конечно же, никогда не расскажет Линчу. Да и пусть. Линч замечает этот крошечный намёк на улыбку на чужом лице и подвисает на ней взглядом, почти перезагружается, как доисторический комп, пока не улавливает краем глаза шрамы, покрывающие все тело вдоль и поперёк. Ну, точнее, в данный момент ту часть тела, которая была доступна Линчу. Егор не сомневался в том, что и другие части также были испещрены уродливыми кривыми следами. Не то чтобы он об этом вообще не думал, по крайней мере, догадывался, что такое вполне могло быть. Лэмбтон вообще-то тот ещё потёртый жизнью старик. Линч не жаловался. Линч вообще ни на что не жаловался. В отношении Лэмбтона ему было предельно на всё насрать, ясно? Он бы принял Лэмбтона даже если бы тот облился серной кислотой или заразился ебучим ВГМ. Ему не привыкать. Линч готов отдать жизнь за каждый этот шрам и любую неровность на теле Лэмбтона, и это ни хрена не меняет. Вы всё ещё уверены, что он вполне адекватен? Да чёрта с два. Линч набрасывается на них — на каждый сраный ожог и царапину, на крупный шрам, пересекающий правый сосок, на каждый, блядь, рваный рубец — словно он ебучая собака Павлова. Атакует каждый из них, проходится мокрым, влажным ртом — губами, зубами, языком — снова, снова. Прикусывает и оттягивает кожу на поджарых боках, впечатывается языком один из крупных шрамов поверх груди, припадает к нему, снова облизывает, кусает, целует, пока оттуда, снизу, не слышится слабый стон. Линч доволен. Линч чертовски доволен. Ощущалось рельефно, почти ребристо. На участках с рубцами кожа была более нежной и тонкой, чем на остальном теле, лишённой волосков, и это было — господи, спаси — чем-то очень охуительным. Линч исследовал каждую неровность и шероховатость, проходился по одному и тому же месту снова и снова, оставляя новые метки поверх старых — ещё свежих. Трогал, щупал и скручивал руками соски, разглаживал следы от сильных ожогов. Лэмбтон под ним не предпринимал ни единой попытки остановить его. Пустил, позволил, отдал попользоваться. Всё это великолепие натренированных косых мышц. Не остановил его даже тогда, когда Линч чуть не порвал галстук в нелепой попытке стянуть его. Не остановил, когда он скинул тёмный пиджак на пол, и не прервал это всё даже тогда, когда Линч проделывал дорожку из кусачих поцелуев до самого низа поджарого живота, пока не напоролся на ширинку тёмных джинс. Вдруг остановился, поднял голову, уставился на Лэмбтона. Тот выглядел, на удивление, спокойным и, кажется, вполне довольным. Улыбнулся ему одними глазами, дотронулся до чужой щеки, неумело огладил кончиками пальцев в беглой ласке, которую так и не научился по-настоящему проявлять. Переложил руку чуть выше, взялся за чужие волосы, слегка намотал на кулак — почти до чужого шипения — и рванул вниз. Чуть сильнее, чем рассчитывал. Заставил опуститься на холодный пол, встать на колени — как грёбанного послушного мальчика — и запрокинуть голову. Сверху Лэмбтон выглядит ещё угрожающе, чем до, и этого одного маленького факта хватает ровно на то, чтобы у Линча предвкушающе дернулся член. У Лэмбтона дрожат руки. Линч смотрит, как у него дрожат руки, и прижимается к ним губами, выцеловывает костяшки, скользит языком по пальцам. От них пахнет смесью какого-то мыла и терпких сигарет. Лэмбтон матерится сквозь зубы, оглаживает пальцами его рот, и Линч — твою мать — всё-таки помогает ему: расстёгивает ремень, дергает пуговицу на джинсах. Он зол ровно настолько же, насколько заведён. В голове бьют отбойные молотки, пока он разводит в стороны острую молнию ширинки. На Лэмбтоне чёрное, — кто бы сомневался — бельё с тугой плоской резинкой, слегка оттянутой вставшим членом. Линч чувствует, что сойдёт с ума, попросту поедет мозгами, если прямо сейчас не прикоснётся к нему. Он смотрит наверх. У Генри свой бал в голове — белые зубы впились в нижнюю губу, грудная клетка вздымается, как заклинившие мехи. — Уверен? — Линча подводит собственный голос. — Заткнись, — хрипло отзывается Лэмбтон, но будто в противовес собственным словам мягко проводит большим пальцем по его губам: — Ты здесь только за этим, Линч. И Линч затыкается, Линч безгласно с ним соглашается. Послушно приоткрывает рот, даёт коснуться ряда своих нижних зубов, а затем подаётся вперёд и целует кожу подтянутого живота над резинкой. Генри здесь чертовски гладкий и отзывчивый. Лэмбтон отводит ногу в сторону для устойчивости, упирается в серую плитку пола. Линч вдыхает его запах кожи и возбуждения. Голова идёт кругом, будто он только что прокатился на долбанных американских горках. Он опускается ниже, прижимает губами крупную влажную головку через бельё, непослушными пальцами спускает ткань вниз. Линч дышит через раз. Смотрит на часто вздрагивающий красивый член, слегка изогнутый к животу. Протягивает руку, обхватывает его кулаком. Проводит на пробу несколько раз. Под пальцами влажно, горячо и очень твёрдо. Лэмбтон слегка выгибает спину и часто дышит. Линч отсасывает ему далеко не в первый раз, но почему-то именно сейчас он останавливается и, как загипнотизированный, смотрит, как головка сочится крупными каплями смазки. Ловит их пальцами и двигает кулаком. Сильно пахнет мускусом, кондиционером для белья. Здесь только запах Генри, усиленный тысячекратно. Головка оказалась горячей и влажной, чуть солоноватой. Когда Линч обхватил её губами, неуклюже помогая себе рукой, Лэмбтон дёрнулся, будто хотел что-то сказать. Или сделать. На какое-то мгновение Линч замер — то ли ожидая, то ли боясь, что Лэмбтон велит ему прекратить и просто вышвырнет нахрен. Но Лэмбтон не произносит ни слова. Линч засчитал это как свою маленькую победу. Подался ближе. Притёрся ещё сильнее. Направил член к себе — позволил уткнуться в щеку, натянув её изнутри, скользнуть по языку глубже, в самое горло. Ощущалось почти хорошо: глотка сжималась вокруг толстого члена, пульсирующего и горячего, перевитого венами. Охуенно горячо. Просто пиздецки. Линч не задыхался, не откидывался — только брал глубже в рот, ещё и ещё, всхлипывал, давился, сглатывал, зажимая свой собственный хер. Лэмбтон почти вибрировал от напряжения под ним, едва удерживался от того, чтобы взять всё в свои руки, натянуть так, как ему хочется, чтобы до одурения, чтобы до звёздочек перед глазами, чтобы Линч скулил и сопротивлялся. Линч ещё раз проворачивает ладно на головке. Член сильно вздрагивает и каменеет в руке — вот-вот кончит. Лэмбтон громко и сипло рычит, откидывая голову, накрывает сверху чужие пальцы, сжимает сильнее. Он несколько раз сильно толкается в их ладони, а затем мышцы живота сокращаются. Он густо кончает, и Линч, задыхаясь, смотрит, как сперма стекает по их рукам, пачкая тёмные джинсы и рукава куртки. Линч чувствует, что ему не хватает совсем немного, буквально десятка секунд, поэтому он закусывает губу и трёт себя через штаны, вдыхая пряный тяжёлый запах, подаваясь вперёд и утыкаясь лбом в чужое колено. Лэмбтон всё ещё тяжело дышит, а когда понимает, что делает Линч, проводит горячей рукой по его волосам, гладит по лопаткам до самой шеи и сильно сжимает затылок. — Давай, Линч. И это ебучее сорванное «давай», сказанное вот так, сносит башку, как выстрел из дробовика. От оргазма слезятся глаза, Линч жмурит их, глухо постанывая какую-то грязную поебень Лэмбтону в лицо, а тот не выпускает его из рук, пока тело не прекращает безостановочно дрожать, пока Линч не делает первый нормальный вдох. Пока не осознаёт, что Лэмбтон разрешит остаться на ночь. Ненадолго. На пару обещаний и глупых выходок. На птичьих правах.