Тридцать дней, чтобы любить его

День 26 День двадцать шестой наступил без всякой милости. Утренний свет пробивался в квартиру бледными полосами, но ничто внутри не чувствовало себя живым. Макс проснулся в той же скованной позе, что и прошлой ночью, свернувшись на стороне кровати Джорджа, вцепившись в холодные простыни, словно они были спасательным тросом. Он снова протащил себя через привычные движения. Приготовил завтрак. Собрал ланчбокс, который знал, что не станет есть. Протёр кухонную столешницу. Игнорировал тишину, кричавшую громче любой их ссоры. Он двигался с тупой пустотой человека, чьё сердце было выжато досуха. Глаза постоянно опухшие. Горло не переставало болеть. К полудню он наконец рухнул на диван, телефон дрожал в его хватке. С самого утра он уже отправил дюжину голосовых сообщений: одни умоляющие, другие прерывающиеся рыданиями, третьи — тихие извинения, которые он повторял так часто, что слова стали казаться пеплом. Он снова нажал «запись». «Джордж, пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, скажи, что ты в безопасности. Мне всё равно, ненавидишь ты меня или нет. Мне всё равно, хочешь ты меня видеть или нет. Но я должен знать, что ты жив. Пожалуйста. Я скучаю по тебе. Я так по тебе скучаю.» Он отправил сообщение, хотя знал, что оно не будет прочитано. Затем открыл плейлист Джорджа на Spotify, тот самый, который Джордж всегда включал, когда готовил, убирался или тащил Макса на балкон медленно танцевать без всякого повода. Знакомые мелодии заполнили квартиру, принося с собой воспоминания, которые скорее душили, чем утешали. Он откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок и тихо плача. Песня сменяла песню, пока не заиграла та, чья первая строчка расколола внутри него что-то надвое. “My baby, my baby You are my baby, say it to me Baby, my baby Tell your baby that I am your baby.” Макс замер. Дыхание спёрлось. Воспоминание ударило с такой силой, что ему пришлось сесть. Первый раз, когда он увидел Джорджа. Тот самый момент, когда их судьбы переплелись.

***

Он был в мужском туалете их колледжа, прячась в кабинке и пытаясь проглотить опустошение от того, что узнал об измене Шарля с Карлосом. В тот момент всё рухнуло. Его первая любовь. Его парень. Двое людей, которым он доверял больше всех. Измена оставила во рту металлический, унизительный привкус. Он помнил, как прислонился к холодной кафельной стене, слёзы текли по его лицу безостановочно. Он ненавидел плакать на людях, ненавидел быть уязвимым, ненавидел чувствовать себя выброшенной игрушкой. Звук открывающейся двери туалета заставил его вздрогнуть. Он попытался затаиться, но, должно быть, его сдавленные рыки его выдали. В дверь кабинки мягко постучали. «Эй, — сказал мягкий голос. — Извини, что беспокою. С тобой всё в порядке?» Макс промолчал. Ему было стыдно, унизительно, больно. Голос раздался снова. «Я просовываю под дверь салфетки. Не пугайся.» Это были первые слова, которые Джордж Расселл когда-либо сказал ему. Спустя несколько минут Макс вышел из кабинки с красными глазами и мокрыми щеками. Джордж стоял у раковин, держа бутылку воды и смотря на него с неподдельной заботой. «Я Джордж, — тихо сказал он. — Я не здесь, чтобы осуждать. Ты выглядишь так, будто тебе нужен кто-то рядом, и я могу этим кем-то ненадолго стать.» Макс снова сломался. Не громко, не театрально, просто тихо рухнул. Джордж не отпрянул. Вместо этого он положил руку на спину Макса и подвёл его к окну, где солнечный свет смягчал всё вокруг. Он слушал, пока Макс рассказывал, что случилось. Шарль изменяет с Карлосом. Предательство лучшего друга. Унизительное чувство замены. Джордж не сыпал банальностями. Он просто сказал: «Мне жаль. Ты этого не заслужил.» Впервые кто-то сказал ему это искренне. С того дня Джордж стал для него убежищем. Спокойным присутствием. Мягким голосом. Рукой на спине, когда он не мог дышать. Человеком, который приносил ему еду во время сессии и заставлял спать на неделе с экзаменами. Человеком, который собрал все осколки, оставшиеся после него, и склеил их терпением и добротой. К тому времени, как Макс исцелился, он понял, что глубоко, безнадёжно влюбился. И когда Джордж наконец поцеловал его спустя месяцы в саду у библиотеки, Макс почувствовал, будто ему подарили что-то редкое. Что-то священное.

***

Он забыл всё это. Вернее, похоронил под годами рутины, комфорта и в конечном счёте высокомерной уверенности, что Джордж никогда не уйдёт. Вернувшись в настоящее, слёзы хлынули неудержимо. Песня дошла до следующего куплета, от которого всё тело Макса застыло. “Will you let me, baby, lose on losing dogs? I know they are losing, and I will pay for my place by the ring Where I will be looking in their eyes when they are down I wanna feel it.” Его дыхание затряслось, пока он слушал. Слова эхом отдавались в голове, болезненно перекручиваясь. Эти слова описывали его сейчас. Проигрывающую собаку. Человека, сидящего у ринга своего же разрушенного брака, отчаянно вглядывающегося в память о том, кого он подвёл. Человека, который отдал бы что угодно, чтобы снова почувствовать на себе взгляд Джорджа. Из него вырвался голос, сдавленный и крошечный. «Я потерял тебя, — прошептал Макс в пустоту комнаты. — Я потерял тебя так, как глупцы теряют всё самое драгоценное. Бездумно и слишком поздно.» Он уткнулся лицом в одеяло Джорджа, вцепившись в него, будто от этого зависела его жизнь. «Мне следовало бороться за нас. Мне следовало защищать тебя. Мне следовало выбирать тебя каждый раз. Я не заслуживаю тебя, но я люблю тебя. Я люблю тебя, и я не могу дышать без тебя.» Квартира оставалась тихой. Песня продолжалась. Макс плакал сильнее. А Джордж оставался недосягаемым. Год назад он бы сказал, что любить Джорджа — это цепи, замок, холодные прутья решётки, держащие его в запертой комнате, которую он никогда не выбирал. Но в тот день что-то переменилось. Он осознал, что любить Джорджа — это и есть свобода, словно нырнуть в океан бриллиантов только для того, чтобы обнаружить, что среди всего этого сверкания Джордж — единственный самородок чистого золота. Единственный, кто имел значение. Обладать Джорджем казалось причиной, по которой Бог вообще создал людей: чтобы вести с мягкостью, править с любовью, доказать, что сердце может быть праведным. Потерять Джорджа было как если бы солнце забыло взойти. Как проснуться в мире, где утро никогда не наступает. Потерять Джорджа — это был миг, когда он понял, как далеко человечество ушло с пути, предначертанного Богом, как легко мы губим священные вещи, призванные нас спасти. Потерять Джорджа было не просто разбитым сердцем. Это была потеря самой свободы.