Тридцать дней, чтобы любить его

Письмо первое

Максу Макс, моя возлюбленная катастрофа, Если ты читаешь это, значит, я уже потерял право стоять перед тобой с дрожащими руками, значит, я сдал свой голос чернилам, потому что живое дыхание покинуло меня, и значит, мир наказал меня единственным способом, которого я боялся. Я пишу это письмо не для того, чтобы обвинять тебя, не для того, чтобы отпускать твою вину, но потому что моя душа распухла от слов, которые утопили бы меня, попробуй я пронести их дальше. Я хочу начать с правды настолько болезненной, что даже сейчас, представляя, как вкладываю эти слова в твои руки, я чувствую, как сердце моё скручивается. Ты причинил мне боль, Макс. Ты ранил меня с нежностью столь обманчивой, что я даже не почувствовал, как лезвие пронзает, пока не увидел себя истекающим кровью. В тот день, когда ты предстал передо мной и говорил о разводе тем холодным, деловым тоном, словно наши совместные годы были не чем иным, как неудобной главой, от которой ты жаждал отвернуться, во мне что-то рухнуло. Я смотрел на тебя, на лицо, в которое когда-то верил, что оно неспособно на преднамеренную жестокость по отношению ко мне, и понимал, как наивен я был, воображая, что любовь гарантирует защиту. Меня разрушило не только слово «развод». Меня разрушило безразличие в твоём голосе, та незаметная облегчённость в твоих плечах, то, как ты говорил о том, что разлюбил, словно любовь — это кусок одежды, который просто порвался и требует замены. А я, глупец, как всегда, стоял там, пытаясь собрать осколки себя во что-то презентабельное, во что-то невозмутимое, пока внутри меня поднимался великий беззвучный крик, подобный океанскому шторму. Я должен признаться в кое-чём ещё, в том, о чём ты, возможно, уже догадываешься. Я видел уведомления на твоём телефоне той ночью. Я видел сообщения от Карлоса с вопросом, наступает ли наконец свобода. Я видел групповой чат с Шарлем, ту насмешливую теплоту между вами троими. Я видел разговоры, которые открыли мне, что я жил с человеком, делившим своё тело и острые ощущения с другими, а затем возвращавшимся домой ко мне, словно ничего не случилось. А я, ошеломлённый и уже наполовину разбитый, стоял там и читал доказательства твоих предательств со спокойствием, пугавшим даже меня. Я помню, как думал, что, возможно, заслужил это, что, возможно, мне не удалось оставаться интересным, что, возможно, моя постоянность, моя мягкость, мои попытки построить для нас дом были ничем иным, как бременем, которое ты чувствовал себя обязанным нести. Ты хотел острых ощущений, ты хотел опасности, ты хотел чувствовать себя живым так, как я больше не мог тебе предложить. И всё же, даже когда истина сверлила меня с экрана, даже когда каждое сообщение ощущалось как копьё, пронзающее сердце, уже уставшее биться, я почувствовал, как во мне поднимается нечто куда более унизительное. Любовь. Безнадёжная, упрямая, неумирающая любовь. В этом мире есть мужчины, обладающие гордостью, которые вышвырнули бы твои вещи из дома и плевали бы на жестокость судьбы. Но я не из таких мужчин. Я слаб там, где это важнее всего. Я люблю тебя с болезненностью, которая насмехается над достоинством. Даже когда я видел доказательства твоей неверности, даже когда я чувствовал холодную тень твоего растущего безразличия, я всё ещё любил тебя с отчаянием человека, вцепившегося в верёвку, которая уже жжёт ему руки. Унизительно признавать это. Унизительно было это пережить. Но если мои письма должны что-то значить, они должны быть честными. Прощаю ли я тебя? Нет. Прощение — вещь слишком чистая, чтобы дарить её преждевременно, и я не настолько свят, чтобы притворяться, будто моё сердце не треснуло под тяжестью твоих слов и поступков. Есть раны, которые никогда не заживают, Макс, и твои были вырезаны с ювелирной точностью. И всё же я люблю тебя. Я люблю тебя так, как тонущий любит последний глоток воздуха, наполняющий его грудь прежде, чем вода утянет на дно. Я люблю тебя так, как осуждённые любят последний рассвет, который, как они знают, увидят в последний раз. Моя любовь к тебе иррациональна, жестока, неуравновешенна и совершенно вне моего контроля. Если бы я мог вырезать её из своей груди, я бы сделал это, но вместо этого она цветёт во мне с насилием, пожирающим меня изнутри. Я не прощаю тебя, Макс, но я люблю тебя. И, возможно, это величайшая трагедия моей жизни. Твой, в боли и в преданности, граничащей с безумием, Джордж