Тридцать дней, чтобы любить его

Письмо третье

Максу Макс, моя мука, моё утешение, моя печаль, Пишу это третье письмо, а ночь кажется невыносимо долгой. Воздух в моей комнате разрежён и отдаёт металлом, и каждая попытка вдохнуть чувствуется, будто втягиваешь в грудь разбитое стекло. Врачи осторожно предупреждают меня, словно мягкость может притупить правду, но я уже знаю. Я чувствовал приближение смерти дни напролёт, не как ужас, а как холодную, знакомую руку, прижимающуюся к позвоночнику. И в каком-то извращённом смысле, что может породить лишь страдание, я начал молиться о её приходе. Макс, болезнь стала жестокой. Она цветёт и извивается во мне, словно лоза, питающаяся болью. В некоторые утра я кашляю, пока не вижу крови; в некоторые ночи я лежу без сна, не в силах закричать, потому что сам крик украл бы тот крошечный глоток воздуха, что мне остался. Бывают мгновения, когда я вцепляюсь в простыни и гляжу в потолок, шепча теням, что если жнец существует, если он ходит неслышно по миру, то я готов к нему. Я жажду конца не потому, что хочу покинуть тебя, а потому что моё тело стало клеткой, и каждый час внутри неё чувствуется наказанием, которое я больше не могу выносить. Не пугайся этого признания. Даже в своём отчаянии я не боюсь умирать. Меня ужасает мысль, что я могу умереть, пока ты всё ещё веришь, что в моём сердце живёт гнев. Макс, я прощаю тебя. Я прощаю тебя за предательство, за ночи, когда ты отворачивался от меня, за мгновения, когда на твоих устах жило другое имя. Я прощаю тебя не потому, что я свят или потому что страдание очистило меня, а потому что любовь отказывается умирать во мне, даже когда умирает моё тело. Во мне не осталось сил ненавидеть. Во мне не осталось дыхания проклинать. Всё, что у меня есть, — это эта упрямая, ноющая любовь, отказывающаяся ослабить хватку, даже когда всё остальное рушится. Когда я закрываю глаза, я всё ещё вижу твоё лицо таким, каким оно было при нашей первой встрече. Твои глаза опухшие от слёз. Твоё дыхание, прерывистое. Мальчик, которого ранили другие, и всё же смотревший на мир с надеждой того, кто хочет быть любимым. Я любил того мальчика тогда. Я люблю мужчину, в которого он превратился сейчас. И даже если ты разбил меня, даже если твой выбор вырезал во мне глубокие раны, я не могу унести обиду в смерть. Я оставляю её здесь, в этом письме, потому что хочу, чтобы мои последние мысли о тебе были нежными. Но я должен спросить тебя о чём-то, Макс, хотя у меня нет никакого права спрашивать. Если есть иная жизнь за гранью этой, если души действительно скитаются, возвращаются или обретают новые формы, стал бы ты искать меня там? В другом мире, не тронутом предательством, не тронутом болезнью, не тронутом всем тем разрушением, что отравило нас здесь, захотел бы ты попробовать снова? Стал бы ты тянуться ко мне не из чувства вины, не из долга, не из одиночества, а из любви? Если есть место, где проклятые лёгкие могут дышать свободно, где прошлое не следует за нами, как тень, где ты принадлежишь мне не через контракт или отчаяние, а через простой, нерушимый выбор, стал бы ты стоять рядом со мной там? Я не стану требовать, чтобы ты что-то обещал. Я знаю тяжесть моей просьбы. Но если в тебе теплится хотя бы искра того, что я чувствовал к тебе, тогда, возможно, где-то далеко от этого мира, под более мягким небом, мы могли бы встретиться снова такими, какими нам суждено было быть. Если тот мир существует, Макс, я буду ждать тебя. Твой, до моего последнего вздоха, Джордж