Focus

Я выругалась себе под нос и стала нащупывать будильник на прикроватной тумбочке. Нащупав его, нажала на кнопку и, застонав, натянула одеяло на голову, пытаясь спрятаться от утра. Всю ночь я писала, и слова о прошлом годе лились из меня потоком, пока я не почувствовала, что моё тело начинает разваливаться на части. Хетти видела, как я мучаюсь, но не давила на меня, когда я сказала, что просто устала, и закрылась в своей комнате. Честно говоря, я проспала в лучшем случае четыре часа. Мне хотелось плакать, но я была слишком измотана. Я ненавидела это чувство, эту полную потерю контроля. Сегодняшний день мог быть лучшим в моей жизни, а завтрашний — разрушительным. Я не могла контролировать, когда меня накроет тревога или когда мне будет казаться, что встать с постели — это самое ужасное, что только можно себе представить. Иногда у меня даже не было выбора: моё тело и разум просто не позволяли мне этого сделать, как будто всё контролировало что‑то другое. Но я знала, что должна встать. Я знала, что должна хотя бы попытаться. Я не могла вернуться к тому, что было в прошлом году. И не стала бы. Я откинула одеяло и, щурясь от мягкого света, неохотно надела очки. Голова раскалывалась от усталости. Я махнула рукой — на прикроватной тумбочке появился унылого вида кофе, но я даже не потрудилась его взять. Я просто села в кровати, подтянув колени к груди, и заставила себя проснуться. Прошло слишком много времени, прежде чем я наконец сдвинулась с места. Я медленно потягивала кофе, приводя себя в порядок: примитивный душ, быстрое расчёсывание волос и тщательная чистка зубов. Нанесла минимальный макияж, чтобы скрыть мешки под глазами, но не более того. На мне была простая белая рубашка, и я знала почему. Хетти была права: я выбираю рубашки в зависимости от того, как я себя чувствую, а сейчас я чувствовала себя совершенно бесцветной. Стук в дверь напугал меня. Хетти была готова начать день и отправиться на урок травологии. Я подошла к двери, и меня накрыло волной облегчения. По крайней мере, сегодня у меня не было зелий или занятий с мисс Хардбрум. Но тут меня пронзила мучительная догадка: даже мысль о ней не вызвала у меня никаких эмоций, не зажгла искру в моей душе. Чёрт. День обещал быть плохим. Как только я открыла дверь, Хетти посмотрела на меня широко раскрытыми от беспокойства глазами. — Холли, — тихо сказала она. — Я в порядке, — ответила я немного резче, чем следовало. Она тут же закрыла рот. Я вздохнула и протёрла глаза. — Прости, — пробормотала я. — Просто… не спала. — Ты не хочешь сказаться больной? — спросила она. Я посмотрела на неё, на её добрые, заботливые глаза и нежную улыбку. Сейчас даже это не помогало. — Нет, я справлюсь. Просто сосредоточусь на том, чтобы сегодня выполнить свою работу. Она снова кивнула, не пытаясь переубедить меня. Мы молча шли на Гербологию. Гербология — это область знаний, в которой Хетти преуспела с естественной и радостной лёгкостью. Она двигалась по оранжерее с тихой уверенностью, её пальцы ловко ухаживали даже за самыми своенравными магическими растениями. Но сегодня даже её свет казался немного тусклым. Её обычная сияющая улыбка была сдержанной, а взгляд то и дело обращался ко мне с беспокойством, от которого я не могла избавиться. Я же, напротив, была в полном раздрае. Я возилась со своими инструментами, а мысли были где‑то далеко. Я не могла сосредоточиться ни на латинских названиях растений, ни на тонком искусстве пересадки. В голове пульсировала боль — ровная, ритмичная пульсация, которая, казалось, отражала мою усталость. Хетти подошла ко мне и заговорила тихим шёпотом, чтобы не привлекать внимания профессора: — Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты же убьёшь эту Мимбулус Мимблтонию. Я просто кивнула, перебирая в руках крошечное колючее растение. — Я в порядке. Просто устала. Она не настаивала, но её присутствие успокаивало. Она помогла мне с пересадкой, её руки были нежными и уверенными, когда она направляла мои. Она ничего не говорила, но её молчаливой поддержки было более чем достаточно. К концу занятия я уже не выглядела такой растрёпанной, но всё ещё была измотана. Хетти сотворила чудо и с растениями, и со мной. Следующим уроком у меня была история магии. Хетти, моя верная подруга, не оставила меня в одиночестве. Она шла рядом со мной, и её присутствие успокаивало меня в этом водовороте хаоса. Она не пыталась заполнить тишину или завязать разговор. Она просто шла рядом, время от времени касаясь меня плечом в знак поддержки. Когда мы подошли к классу, она грустно улыбнулась мне. — Увидимся за обедом, — тихо сказала она, и в её глазах читалась такая глубокая тревога, какой я раньше не видела. Я слабо кивнула в ответ. — Спасибо, Хетти. Она больше ничего не сказала, лишь бросила на меня последний взгляд, развернулась и направилась в библиотеку, у неё был свободный период. Я смотрела ей вслед, и меня захлестнула волна благодарности. Она старалась изо всех сил. Но сегодня меня так просто не спасти. История магии была для меня сплошным пятном. Голос профессора звучал низким монотонным гулом, который был одновременно и повсюду, и нигде. Я сидела за партой, не двигая пером и не делая записей, и мне казалось, что я нахожусь вне своего тела и наблюдаю за тем, как призрак меня самой ведёт занятие. Я знала, что профессор говорит о Великом магическом восстании 1689 года — предмете, который должен был меня заинтересовать. Но слова просто не шли на ум. В голове было пусто, не было ни одной мысли, кроме изматывающей усталости и мучительной пустоты. Я просто хотела, чтобы этот день закончился. Я хотела вернуться в свою комнату, в безопасное тихое уединение. Я хотела забраться обратно в постель и натянуть одеяло на голову, спрятаться от мира, пока снова не почувствую себя собой. Я знала, что не могу этого сделать, но желание было настолько сильным, что у меня физически болело в груди. Я сидела неподвижной статуей среди движущихся тел и молила время идти быстрее. В свободное время ноги сами несли меня на холм в отчаянной попытке обрести покой. Мне нужно было оказаться в своём убежище, в месте, где я могла дышать полной грудью. Но когда я добралась до вершины, покоя, которого я так жаждала, там не было. Знакомый вид, обычно умиротворяющий, не приносил утешения. Я даже не стала доставать блокнот: не было ни слов, ни чувств, которые можно было бы записать, — только пустота и боль в груди. Я просто сидела и смотрела на замок, словно безмолвная статуя, пока тянулись минуты. Я растворилась в тишине, став пленницей собственного разума, пока тишину не нарушил тихий голос. — Привет, — сказала Хетти с грустной улыбкой на лице. — Я думала, что найду тебя здесь. Я подняла глаза, удивлённая, но не более того. Хетти слишком хорошо меня знала. Она ничего не сказала, просто указала на тропинку. — Пообедаем? — тихо спросила она, не пытаясь на меня надавить, а просто протягивая руку дружбы. Она больше ничего не сказала, лишь грустно улыбнулась. Ей и не нужно было ничего говорить — всё было написано в её глазах. Она видела меня, по‑настоящему видела, и меня начала терзать совесть. Я была так погружена в свои мысли, в свои проблемы, что тянула её за собой на дно. Мы молча шли в Большой зал, и эта тишина резко контрастировала с обычной весёлой болтовнёй во время обеденного перерыва. Когда мы заняли свои места за столом, я выдавила из себя улыбку. Я должна была хотя бы попытаться. Я должна была убедить её, что со мной всё в порядке — ради неё самой. — Прости, — сказала я едва слышно. Хетти посмотрела на меня, нахмурив брови от беспокойства. — За что? — За то, что я такая… отстранённая, — сказала я, неопределённо жестикулируя. — У меня просто было тяжёлое утро. Она потянулась через стол и взяла меня за руку. Её прикосновение было таким тёплым и успокаивающим. — Тебе не нужно извиняться. Я твоя подруга, Холли. Я всегда рядом, что бы ни случилось. Я улыбнулась ей как можно ярче и постаралась вернуться к привычному ритму жизни. Элли и Грета были самими собой: они спорили о каком‑то теоретическом моменте, и я по возможности присоединялась к ним. Я начала чувствовать себя хоть немного спокойнее. У меня сжалось сердце. Я как раз разговаривала с Хетти, и у меня в горле застрял смешок, когда я взглянула на преподавательский стол. Не стоило мне смотреть. Наши взгляды с мисс Хардбрум встретились, но на этот раз в её взгляде не было ни гнева, ни вызова. Это было молчаливое, вопрошающее беспокойство, которое отражало чувства Хетти. Это было больше, чем я могла вынести. Непринуждённая болтовня с друзьями, еда на тарелке, нормальность, которую я так отчаянно пыталась сохранить, — всё это рухнуло. Мне была невыносима мысль о том, что она тоже видит меня насквозь. Что она, из всех людей, видит мою боль. Я быстро отвела взгляд и уставилась в тарелку. Мне было невыносимо смотреть на неё, видеть уязвимость в её глазах, видеть свою собственную. Не сегодня. Я просто не могла. На уроке заклинаний мистер Радфорд снова заставил класс практиковаться в создании простых персональных защитных чар, которые должны были стать продолжением нашей собственной магии, первой линией защиты от незначительных магических атак. Пока другие ученики сосредоточенно работали, я потерялась. Мои мысли, словно безумный вихрь, были где‑то далеко. Я пыталась сосредоточиться, успокоить руки, направить свою магию, но всё было напрасно. Щит, который мне удалось создать, был тонким и прозрачным и мерцал, как перегоревшая лампочка. Хетти, вокруг которой уже мерцал почти сплошной пузырь, заметила мои попытки. Она ничего не сказала и не стала привлекать ко мне внимание. Вместо этого она наклонилась и тихо спросила: — Как лучше всего привязать защиту к эфирному ядру тела? Я посмотрела на неё пустым взглядом, и меня захлестнула волна вины. Она пыталась помочь, вытащить меня из моих мыслей, но мне нечего было ей дать. Я покачала головой, чувствуя комок в горле. — Я не знаю, — пробормотала я тихим, напряжённым шёпотом. Она не стала настаивать. Она просто кивнула и вернулась к работе. Но я чувствовала на себе её взгляд — её молчаливое беспокойство тяжким грузом ложилось мне на плечи. Я подводила её. Я подводила себя. Я сделала глубокий, прерывистый вдох и попыталась сосредоточиться. Я попыталась отогнать мысли, подавить усталость, но это было бесполезно. Мой разум был чистым листом, а моя магия — дикая, неукротимая — не желала подчиняться. Звон колокольчика был похож не столько на освобождение, сколько на сокрушительную тяжесть. Ещё одно свободное занятие. Мне просто хотелось исчезнуть, но Хетти, всегда такая внимательная, не дала мне такой возможности. Она взяла меня за руку и, мягко, но непреклонно потянув за собой, повела в сторону библиотеки. Знакомый запах старого пергамента и поношенной кожи успокаивал. Мы работали почти в полной тишине — редкий дар. Хетти, существо, живущее в размеренном ритме и отличающееся скрупулёзностью, просто открыла свои книги и начала читать. Она не пыталась заполнить тишину пустой болтовнёй и не докучала мне тревожными вопросами. Она просто была рядом со мной, как всегда — спокойная и уравновешенная. Я писала, и перо само по себе царапало пергамент. Моё тело двигалось как заведённое, повторяя привычные движения при выполнении домашнего задания, и тишина никак не влияла на мои мысли. Впервые за весь день я почувствовала умиротворение. Когда снова прозвенел звонок, я почувствовала укол разочарования. Короткая передышка закончилась. Мы молча разошлись в разные стороны: она — на прорицания, а я — на маггловедение. Я рухнула на стул в классе мистера Финча, измученная и телом, и душой. Его голос, низкий и ровный, казалось, вибрировал от фальшивой жизнерадостности, которая действовала мне на нервы. Я бездумно делала записи, но слова расплывались на странице. А потом он начал говорить о «прекрасной простоте» маггловской жизни, об их причудливых изобретениях и обыденном очаровании их мира. Меня накрыла холодная волна тошноты. Эти слова были подобны физическому нападению — прямой отсылке к травме, от которой я так отчаянно пыталась убежать. Мой брат, моя семья… Воспоминания обрушились на меня, как физический удар. В голове запульсировало, и каждая пульсация вызывала новую волну паники. Я больше не была в классе — я вернулась туда, в хаос и страх, безмолвный, кричащий свидетель. Раздался звонок — спасительный звук, вырвавший меня из кошмара. Я не стала ждать. Практически выбежала из класса и не останавливалась, пока не оказалась в безопасности в своей комнате в общежитии. За моей спиной щёлкнул замок, окончательно отгородив меня от внешнего мира. Я сползла по двери, прислонившись спиной к холодному дереву, и подтянула колени к груди. Моя сумка, тяжким грузом лежавшая на плече, казалась мне непосильной ношей. Безмолвные слёзы тихой, скорбной рекой потекли по моим щекам, когда я наконец дала волю чувствам. Слёзы наконец иссякли, оставив после себя зияющую, ноющую пустоту. Паническая атака, охватившая меня, начала отступать, оставив после себя глубокое истощение, которое пронизывало до костей. Я так и осталась сидеть на полу, прислонившись спиной к прохладному дереву двери, — неподвижная фигура в сгущающихся сумерках. Тихий стук в дверь напугал меня, но я не пошевелилась. Я знала, что это Хетти: она стучала тихо и настойчиво. — Холли? — Её голос был приглушённым и тревожным. — Ты там? Пора ужинать. Меня захлестнула волна вины — острая и холодная. Я должна ответить. Я должна встать и уйти. Но я не могла. Тело словно налилось свинцом, конечности отказывались слушаться. Я просто не могла смотреть в глаза миру — даже в доброе, обеспокоенное лицо Хетти. Не хотела ничего объяснять, не хотела видеть жалость в её глазах. Эта мысль была невыносима. Она постучала снова, на этот раз чуть громче: — Холли, пожалуйста. Впусти меня. Я знаю, что ты там. Я зажмурилась, безмолвно умоляя: «Просто уйди. Пожалуйста, просто уйди». Слёзы снова потекли — горячие и безмолвные. Стыд и полная беспомощность вызвали новую волну горя. Через мгновение я услышала, как Хетти вздохнула. Это был тихий, печальный шёпот. Я услышала, как она отошла, шурша платьем, и её шаги затихли в коридоре. Я снова осталась одна, и тишина в моей комнате давила, как тяжёлое одеяло. Я не двигалась. Я не плакала. Я просто лежала, как разбитый сосуд, и ждала наступления ночи. Наконец мне удалось подняться с пола, хотя тело протестовало. Каждая мышца болела, напоминая о часах, проведённых в неподвижной куче. Прохладный, тихий воздух моей комнаты казался чужим. Пошатываясь, я добрела до кровати и опустилась на край матраса. Электронные часы на прикроватной тумбочке светились ярко‑красным: 23:57. До полуночи оставалось совсем немного. Я была совершенно измотана, чувствовала глубокую усталость, которая не имела ничего общего с физическими нагрузками. И всё же знала: сон ко мне не придёт. В голове уже кружился вихрь из стыда, страха и горя. Я сидела в тишине, опустив плечи. Последние отголоски панической атаки растворялись в тяжёлой, удушающей пустоте. Я была призраком в собственной комнате, пленницей собственных мыслей. Мне просто хотелось исчезнуть, спрятаться под одеялом и не появляться, пока мир снова не станет прежним. У меня снова потекли слёзы — горячие и обильные, — и в комнате внезапно стало тесно, стены словно сомкнулись вокруг меня. Мне нужен был воздух, нужно было оказаться где‑то ещё, а не в этой комнате, которая стала свидетелем моего падения. Я накинула дорожный плащ — его знакомый вес немного успокоил меня — и вышла из комнаты, не задумываясь о том, куда иду. Я направлялась на крышу, где обычно уединялась по ночам. Но когда остановилась и попыталась переместиться, ничего не произошло. Моя магия, обычно послушная моей воле, отказывалась работать. Я была слишком сломлена, слишком измотана, чтобы заставить её работать. Это не сработало. Неудача вызвала новую волну горя, и с моих губ сорвалось тихое рыдание. Я просто продолжала идти, погрузившись в пучину отчаяния, пока не остановилась и не посмотрела вверх. Я была там. Передо мной маячила простая, ничем не примечательная дверь в общежитие мисс Хардбрум. Снова нахлынули горячие и обильные слёзы — безмолвный поток стыда и беспомощности. Я сползла на пол перед дверью, подтянув колени к груди, и всё моё тело задрожало. Я могла только молить о том, чтобы слёзы прекратились, чтобы я вела себя тихо и не выдавала своего присутствия в безмолвном пустом коридоре. Когда мои рыдания наконец утихли, я услышала тихие шаги, а затем слабый щелчок замка. Деревянная дверь позади меня сдвинулась с места, и дверь в комнату мисс Хардбрум плавно открылась. Я застыла на месте — смущение было таким сильным, что я не могла пошевелиться. Мне хотелось, чтобы она закрыла дверь и сделала вид, что никогда не видела меня такой. Я услышала, как она медленно и глубоко вздохнула, а затем обошла меня и присела на корточки прямо перед моей сгорбленной фигурой. Я по‑прежнему не двигалась, даже когда она произнесла моё имя так тихо, что это был почти шёпот: — Холли. Этот звук стал новой волной агонии. Она никогда не называла меня по имени. Это была последняя, сокрушительная трещина в маске, которую я так отчаянно пыталась сохранить, даже находясь в таком состоянии. Я не могла заставить себя поднять глаза, не могла вынести мысли о том, что увижу сочувствие на её лице. Не могла вынести стыда за то, что меня видят в таком состоянии, что я настолько сломлена. Её руки — уверенные и сильные — протянулись и легли мне на запястья. Она не стала сразу отводить мои руки, а позволила теплу своих прикосновений на мгновение успокоить меня. Когда она наконец заговорила, её голос был тихим шёпотом: — Холли, пора вставать. Я не знаю почему, но кивнула. Позволила ей помочь мне подняться, не отрывая взгляда от холодного каменного пола. Стыд за всё это был невыносимым. Должно быть, у меня были опухшие глаза, раскрасневшиеся щёки и дорожки от слёз. Я не хотела, чтобы она видела меня такой. Не понимала, почему я вообще здесь, почему мои ноги предали меня и привели к её двери. Я опустила голову, пока она вела меня в свою комнату в общежитии. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком, который отделил меня от остального мира. Она уверенно взяла меня за руку и подвела к мягкому креслу у потрескивающего камина. Комната была именно такой, какой я её себе представляла: с высокими книжными полками и запахом старой бумаги и сушёных трав. Она казалась обжитой, тёплой — и на мгновение совершенно ошеломляющей. Она ничего не сказала и мягко подтолкнула меня к креслу. Я опустилась на мягкие подушки, и тепло от камина приятно согревало меня, несмотря на холод, сковавший всё тело. Я всё ещё не могла заставить себя посмотреть на неё. Стыд от того, что меня видят в таком состоянии, физической болью отдавался в груди. Что она должна обо мне думать? Девушка, у которой случился нервный срыв и которая не могла даже встать с постели, теперь, после нескольких часов рыданий, свернулась калачиком в её комнате в общежитии. Я почувствовала её присутствие, когда она отошла, и тихий шорох её одежды прозвучал в тишине комнаты. Когда она вернулась, через мгновение мне в руки вложили кружку с тёплым чаем. Я обхватила гладкую керамическую кружку, и тепло проникло в мои холодные пальцы. Воздух наполнился ароматом ромашки — таким нежным, что я снова чуть не расплакалась. — Пей, — сказала она тихим шёпотом, без обычной резкости в голосе. Я медленно сделала глоток, и тёплая жидкость приятно обволокла моё пересохшее горло. Я по‑прежнему не смотрела на неё — мой взгляд был прикован к танцующим языкам пламени в камине. Она не давила на меня и больше ничего не говорила. Просто подошла к маленькому потрёпанному креслу напротив меня и села, молча наблюдая. Между нами повисла тишина, но это была не напряжённая, звенящая тишина в классе. Это было что‑то другое — пространство, наполненное молчаливым пониманием. Спустя долгое мгновение я наконец набралась смелости и посмотрела на неё. Её лицо, освещённое мягким, мерцающим светом камина, было лишено привычной маски. В нём не было ни гнева, ни вызова, и, к моему удивлению, ни жалости. Только тихая, пристальная забота. Я не могла вынести этого взгляда и опустила глаза на свой чай. Руки, державшие кружку, дрожали. Между нами повисла хрупкая тишина, плотная, как одеяло. Я смотрела на кружку в своих руках. В голове царил безумный вихрь стыда и замешательства — я не могла понять, что происходит. Это была не та мисс Хардбрум из класса — холодная, требовательная женщина, одним взглядом внушавшая уважение. Не та, что ухмылялась в ответ на мои дерзости или смущалась из‑за пуговицы. Это была совсем другая женщина: тихая, настороженная, сидящая в свете камина, с лицом, смягчённым искренней, невысказанной заботой. Этот контраст стал для меня настоящим потрясением. Я рискнула бросить на неё быстрый взгляд и на долю секунды встретилась с ней глазами, прежде чем отвести взгляд, покраснев от смущения. Она не стала требовать от меня ответа. Вместо этого спросила: — Как чай? Вопрос был таким до боли нормальным, таким неожиданным в этот момент, что я не смогла удержаться и снова посмотрела на неё. — Всё в порядке, — пробормотала я. Она понимающе кивнула. Я почувствовала, как успокаиваюсь. Слёзы перестали течь, щёки начали подсыхать. Дыхание, хоть и оставалось прерывистым, уже не было таким учащённым. Сделала ещё один медленный глоток и, чувствуя, как ко мне возвращается прежняя я, спросила: — Вы что‑то туда добавили? На её губах заиграла тень улыбки, и она закатила глаза. — Я поддалась искушению. Она объяснила: — Ромашка обладает природными успокаивающими свойствами. Её голос звучал мягче, чем когда‑либо. Она смотрела, как я делаю ещё один глоток. — Я рада, что тебе стало лучше. — Спасибо, — прошептала я, крепко сжимая кружку. — Не за что, — тихо ответила она. Она выпрямилась в кресле, и я наконец смогла как следует её рассмотреть. На ней был тот же ночной халат, в котором я видела её раньше, а её длинные чёрные волосы, распущенные из строгого пучка, были зачёсаны назад, обрамляя лицо. Я была так поглощена своей паникой, что до этого момента ничего не замечала. На моих губах появилась лёгкая, искренняя улыбка, и я сказала: — Вам стоит чаще распускать волосы. Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их остановить. В ужасе наблюдала, как изменилось выражение лица мисс Хардбрум, как чуть расширились её глаза. Она тихо, почти незаметно вздохнула. Знакомый стыд и страх — что я зашла слишком далеко — нахлынули на меня, как приливная волна. Я всё ещё была студенткой, а она всё ещё — грозным заместителем директора. О чём я только думала? Тишина была оглушительной. Я приготовилась к резкому ответу, выговору, молчаливому уходу, который заставил бы меня вернуться в свою комнату в ещё большем отчаянии. Но ничего этого не произошло. Вместо этого на её губах появилась настоящая, хоть и мимолетная, улыбка. Она исчезла в ту же секунду, но я её увидела. Она подняла руку и провела ею по распущенным волосам — настолько естественный и человечный жест, что у меня перехватило дыхание. — Ты не первая, кто так говорит, — сказала она всё тем же невероятно мягким голосом. Она откинулась на спинку стула, и к ней вернулась спокойная уверенность — но это была уверенность человека, которому совершенно не о чем беспокоиться. Мои щёки запылали, и я сделала ещё один глоток чая. Моё сердце, бешено колотившееся от паники, начало успокаиваться. Она не злилась. Она даже не смутилась. Она… принимала это. — Ты не хочешь рассказать мне, что произошло? — спросила она, и её голос снова зазвучал более привычно, но всё так же мягко. Вопрос был прямым, без тени сомнения, но без присущей ей резкости. Мои тщательно возведённые стены, рухнувшие в момент отчаяния, теперь казалось, невозможно восстановить. Было слишком поздно: она уже всё увидела. — Я… я не знаю, — сказала я сдавленным шёпотом. Я не могла заставить себя посмотреть на неё и смотрела на танцующие языки пламени в камине, словно загипнотизированная. — Я просто… я не могла оставаться в своей комнате. Она долго молчала, и тишину нарушало лишь потрескивание огня. Когда она заговорила снова, её голос звучал тихо и на мгновение даже надломленно: — Холли, ты не обязана мне рассказывать, но, судя по тому, что я узнала о тебе за последние несколько недель, — сказала она, пытаясь поймать мой взгляд, — ты бы не стала плакать у моего общежития без причины. Я глубоко вздохнула и опустила взгляд в свою пустую чашку. — Я… я не хочу вам рассказывать, — сказала я, заставляя себя встретиться с ней взглядом. — Не сейчас. — Всё в порядке, — тихо сказала мисс Хардбрум, и в её голосе по‑прежнему не было привычной резкости. Она откинулась на спинку стула, и в её взгляде читалось спокойное понимание. — Ты не обязана мне рассказывать. Не сегодня. Просто знай, что здесь ты в безопасности. — Спасибо, — тихо сказала я и более твёрдой рукой поставила пустой стаканчик на приставной столик. Почувствовав себя более уверенно, я оглядела комнату. Напротив камина стоял мягкий на вид диван, а в углу располагалась аккуратная мини‑кухня. Стены были свидетельством её жизни: они были увешаны книжными полками, заставленными книгами. Кресло, в котором я сидела, явно было самым удобным в комнате, а рядом с ним стояла знакомая стопка книг. От мысли, что она инстинктивно усадила меня в своё кресло, в своё пространство, у меня защемило сердце. Это был прилив чувств после целого дня оцепенения, и я не смогла сдержать лёгкой улыбки. Я снова огляделась. Комнату освещали подсвечники с мягко мерцающими свечами, отбрасывающими тёплый свет на книжные полки. Слева от мини‑кухни была приоткрыта обычная дверь. Должно быть, она вела в её спальню. Я отвела взгляд, и мои щёки слегка порозовели. Это был её личный мир, и она впустила меня в него, несмотря на моё разбитое состояние. — Тебе не холодно? — спросила она тихим шёпотом. Я посмотрела на свой дорожный плащ, всё ещё накинутый на плечи. Мне было более чем тепло. Меня окутывало приятное тепло, не имевшее ничего общего с огнём. — Нет, — наконец ответила я, впервые встретившись с ней взглядом и не отведя глаз. Она задержала взгляд на мгновение, изучая меня своими тёмными глазами. — Холли, — начала она, — тебе не обязательно рассказывать мне, что произошло, но если ты хочешь поговорить, я готова тебя выслушать. Этот вопрос, такой открытый и нежный, снова едва не сломил меня. В глазах, которые уже некоторое время были сухими, защипало. Мне хотелось выговориться, но слова по‑прежнему застревали в горле. Я не могла говорить — пока не могла. — Я не могу, — прошептала я срывающимся от волнения голосом. Она не стала настаивать. Вместо этого она встала со стула и подошла к книжной полке, проводя пальцами по корешкам книг. — Всё в порядке, — сказала она. — Мы можем просто посидеть в тишине. Иногда этого достаточно. Она взяла книгу с полки и вернулась на свой стул, устремив взгляд на страницы, но я знала, что она не читает. Она просто дала мне возможность побыть одной. Тепло огня стало для меня песней сирены — глубоким, манящим гулом, который воздействовал на мои чувства. Веки отяжелели, каждое моргание давалось с огромным трудом, а зрение затуманилось по краям, пока я боролась со сном. Голова, которая наконец перестала раскалываться, казалась невероятно тяжёлой. Я плыла по течению, погружаясь в мягкое, туманное небытие, когда меня напугало внезапное движение мисс Хардбрум. Она встала со стула, и её фигура чётко вырисовывалась на фоне мерцающего огня в камине. Изящным, почти неуловимым движением руки она взмахнула, и плюшевый диван в другом конце комнаты зашевелился. Он начал растягиваться, меняя форму с тихим жужжанием, пока не превратился в удобный диван‑кровать. С одного края материализовались мягкие белые подушки, а поверх поверхности с тихим шорохом легло толстое бархатистое одеяло. Вид кровати, такой уютной и мягкой, был почти невыносимым. В груди начала нарастать новая волна паники — горячая и острая. Неужели она думает, что я останусь здесь? Я не могла этого сделать. Я не могла проснуться здесь после того, как она увидела меня такой сломленной. Я протёрла глаза и как можно увереннее сказала: — Я пойду в свою комнату. Спасибо за чай. Я встала со стула, собираясь уходить, и направилась к двери. — Мисс Дрейвен. Её голос, хоть и тихий, звучал как приказ. Я замерла, не донеся руку до дверной ручки. Я не обернулась, но почувствовала её присутствие позади себя, ощутила тихий гул силы и беспокойства. — Ты никуда не пойдёшь, — сказала она мягким, но непреклонным тоном. — Не в таком состоянии. — Я в порядке, — пробормотала я. Это была такая неубедительная ложь, что даже произносить её было обидно. Она медленно подошла ближе, и звук её тапочек, ступающих по каменному полу, стал тихим контрапунктом для моего бешено колотящегося сердца. — Ты не в порядке, Холли. Ты плакала несколько часов и рыдала под моей дверью. Ты измотана и не сможешь вернуться в свою комнату. Мои плечи опустились в знак поражения. Стыд от всего этого был ошеломляющим. Она всё видела. Прятаться больше было некуда. — Иди спать, Холли, — сказала она; теперь её голос был низким, нежным приказом. — Я буду рядом. Я не стала спорить. Я слишком устала, слишком измотана, чтобы сопротивляться. Развернулась и пошла обратно к мягкой, ожидающей меня кровати. Бархатное и прохладное одеяло казалось роскошью, которой я не заслуживала. Я забралась под одеяло, чувствуя себя безвольной, и свернулась калачиком. Я снова почувствовала себя ребёнком — измученным и нуждающимся в заботе. Стыд никуда не делся, но теперь он был где‑то далеко, заглушаемый облегчением от того, что я могу положиться на заботу. Я почувствовала, как диван прогнулся, когда она села на край и нежно положила руку мне на волосы. Это было простое, успокаивающее прикосновение, от которого я окончательно расслабилась, но в то же время почувствовала покалывание в коже. Она не сказала ни слова. Она просто сидела рядом, молча оберегая меня. Наконец я закрыла глаза и погрузилась в глубокий сон без сновидений.