В моих снах...

Джейс смотрел на небольшой деревянный ящик, стоявший на его столе. По гладкой поверхности дерева скользили колеблющиеся отблески свечей. Он медленно провёл по нему пальцами, изучая каждую выемку и каждый выступ в надежде на едва заметный зазор, но грани ящика оставались плотно сомкнутыми, скрывая свой секрет. Наконец он опустил ящик на стол, потер глаза и устало вздохнул. ~ Мой возлюбленный Джейс, я ничего на свете не жажду так сильно, как быть сейчас рядом с тобой, таять от тепла твоего тела, растворяясь в нём, словно мы единое целое... Холодные киевские ночи особенно остро пробуждают во мне тоску по нашей жизни в Сан-Франциско: по дому, по Рио, по тебе. Как поживает наша милая Рио? Скучает ли она по мне? Прошу, передай ей, что папочка любит её бесконечно и сделает всё, чтобы вернуться домой так скоро, как только позволят обстоятельства. В награду за её терпение я непременно привезу ей баночку самых вкусных рыбных консервов. Мои дни, как и прежде, целиком посвящены заботам о матушке. К нашей общей радости, силы понемногу возвращаются к ней. Она, как и всегда, шлёт тебе свои сердечные приветы. По вечерам, спасаясь от одиночества, я упражняю руку, пытаясь изобразить тебя по памяти. Разлука с тобой мучительна, и мне остаётся лишь вновь и вновь всматриваться в твои глаза, изображенные мною на броши. И хотя я осмелюсь признать, что это лучшее из всего, что мне доводилось писать, любое моё творение меркнет рядом с твоим живым, чарующим взором. Ни одна линия не способна удержать солнечный свет так, как это делают твои глаза, превращаясь в сияющие медовые омуты. Возможно, моё следующее послание примет форму сонета, очередной скромной попытки воздать должное твоей красоте. Я вложил в эту посылку особый подарок для тебя: головоломку, что приглянулась мне на базаре. Мне понадобился почти весь вечер, чтобы разгадать её, но я не сомневаюсь, что ты справишься с ней в считанные минуты. Прошу, напиши мне, что ты о ней думаешь, мне бесконечно дорого твоё мнение. Твой пламенный почитатель, Виктор ~ Виктор, его Виктор. Никогда прежде Джейсу и в голову не приходило, что отсутствие одного-единственного человека способно столь безжалостно разорить душу. Дни его проходили в непрестанных трудах, которые лишь на краткие часы притупляли ту ноющую, изнуряющую боль, что неотступно терзала его всякий миг, когда руки его были лишены возможности заключить Виктора в объятия. За истекший месяц Джейс едва не довёл себя до гибели, напрасно ища забвения в гулкой пустоте своей квартиры. С наступлением вечера, когда одиночество становилось почти осязаемым, мысли его неизменно возвращались к образу возлюбленного. Порою воспоминания эти были тихи и светлы: ласковый звук смеха Виктора, шелковистая мягкость его волос, тот особый, исполненный нежности взгляд, которым он награждал Рио, когда та, вдоволь помяв его колени лапками, сворачивалась на них уютным клубком. Но куда чаще память уводила Джейса в область куда более тёмную и запретную. Он вспоминал солоноватый вкус пота Виктора, жгучее, почти мучительное наслаждение, даруемое его плотью, и густой, тягучий аромат мускуса, что ещё долго витал в воздухе после их знойной близости в летние дни. Утром, в день отплытия Виктора, они были не в силах разомкнуть объятия. Джейс и поныне ощущал жаркую, пульсирующую тесноту его тела, судорожно сжимающего его перед разлукой. Он воображал, как Виктор, уже на корабле, ещё долго носил в себе его семя, сидя с чашкой кофе и улыбаясь попутчикам. Превыше всего Джейс надеялся, что ночью, сгорая от тоски и желания, Виктор касался себя, стремясь утолить пустоту. Что разлука терзала его столь же нестерпимо. – Чёрт… – прошептал он, сжимая ладонью своё до боли напряжённое желание. В сознании его вновь и вновь вспыхивали картина: Виктор, медленно и неотвратимо опускающийся на него, плавно двигая бёдрами с такой томительной, беспощадной сладостью, что у Джейса невольно подступали слёзы наслаждения. Но как ни менял он силу и ритм движений своей руки, разрядка все не приходила. Он мастурбировал так часто, поглощенный фантазиями о своем партнере, что его тело устало от собственных прикосновений. Все, что он делал, не могло сравниться с узкими, теплыми ладонями Виктора, умеющими вызывать в нём раз за разом то, чего теперь отчаянно недоставало. Как ни менял он силу и размеренность движений своей руки, долгожданного освобождения всё не наступало. Он предавался этому занятию столь часто, поглощённый образами своего возлюбленного, что тело его устало от собственных прикосновений. Ничто из того, что он мог даровать себе сам, не шло ни в какое сравнение с узкими, тёплыми ладонями Виктора – теми, что раз за разом умели пробуждать в нём блаженство, которого теперь ему недоставало с мучительной остротой. С тяжёлым вздохом Джейс высвободил руку из-под одежды и вновь обратил взор к ящику, покоившемуся на столе. В груди его нарастало глухое раздражение: гнев поднимался изнутри, переплетаясь с тягучей, настойчивой пульсацией внизу живота. – Проклятье! – вырвалось у него. Не совладав с собой, он обрушил кулак на крышку ящика. Негромкий щелчок заставил Джейса вздрогнуть. Неужели он что-то сломал? Он поспешно поднялся, взял ящик в руки и принялся рассматривать его более тщательно. В одном из углов обнаружилась небольшая квадратная выемка. Пальцы его вновь заскользили по гладкому дереву, и вот он уловил едва заметную податливость крышки. Сдвинув тонкую дощечку, Джейс заглянул внутрь, и в тот же миг ощутил, как вся кровь в его теле устремилась к его члену. Внутри покоился небольшой портрет, являвший Виктора во всей своей красе. Бледная кожа его светилась, подобно лунному диску, а сам он, вольготно раскинувшись в кресле, подпирал висок ладонью, устремляя на зрителя томный, завлекающий взор. Стройные ноги были раздвинуты без тени стеснения; молочная гладь бёдер резко оттенялась тёмными завитками в паху. Напряжённая плоть, налитая густым румянцем, прижималась к животу. Джейс почувствовал, как по собственному члену стекает вязкая капля. Он плюнул в ладонь, обхватил себя, провел дрожащим пальцем по щели головки. Пальцами другой руки он коснулся портрета, представляя себе, что касается кожи Виктора. Эти янтарные глаза, эта россыпь мелких родинок на бледном теле, эта едва заметная улыбка – всё это заставляло его гореть, томиться, жаждать без меры. Напряжение стремительно нарастало. Ещё несколько движений, и он, продолжая вглядываться в мельчайшие детали портрета, отчетливо почувствовал, что стоит на пороге желанного освобождения. Торопливо схватив лежащий рядом носовой платок, он излился в него – быстро, мучительно сладко. На мгновение все вокруг померкло, осталось лишь блаженство, неведомое ему с той самой поры, как Виктор покинул его. Джейс бессильно обмяк в кресле, платок выскользнул из ослабевших пальцев и упал к его ногам. Он вновь взял портрет, приник губами к шероховатой поверхности и замер так, мечтая о живом тепле кожи. ~ Дражайший мой Джейс, солнце моего небосвода! С каким трепетом и волнением читал я твоё письмо! Какое же счастье – удостовериться, что ты одолел присланную мною головоломку, пусть её разгадка и потребовала от тебя более напряжения сил, нежели изощрённости ума. Дар твой, вложенный в письмо, тронул меня до самой глубины души. Он стал для меня наилучшим и самым дорогим ответом на тот портрет, что я осмелился написать для тебя. Я и поныне чувствую, как краска заливает мои щёки всякий раз, когда ты столь щедро осыпаешь меня похвалами. Твоя привязанность ко мне столь обильна и светла, что я порой теряюсь, не ведая, чем сумел её заслужить; и всё же не могу не признать – в эти мгновения я ощущаю себя счастливейшим человеком на земле. Ты не один изнываешь от разлуки и тоски. Когда я получил твой платок, в жилах моих словно вспыхнул огонь, и я ощутил, будто в ладонях своих держу святыню. Я утратил власть над собой: взор мой помутился, когда я жадно вдыхал твой запах, тот самый, по которому так истомился всем существом. О, как я жаждал его! Наше одеяло, что я увёз с собою, уже растратило последнюю память о тебе, и ткань его более не хранит тепла минувших дней. Пошли же мне ещё что-нибудь, пусть самую малость, но до последней нити напитанную тобою. Умоляю! Не подумай дурного обо мне, коли я откроюсь тебе столь откровенно: жажда моя простирается далее одного лишь твоего аромата. Я тоскую по тому, как ты ощущаешься, по вкусу твоему. Когда я, казалось, насытился благоуханием платка – хотя в самом деле насытиться им невозможно, увы! – в уме моём зародилась мысль: не утаился ли в ткани и след твоего вкуса? И вот, в уединении моей комнаты, я поддался этому соблазну: коснулся платка губами, языком, и мне почудилась сладость, исходящая от тебя. Но и этого оказалось ничтожно мало. Мне нужен был ты, твой сокровенный вкус – жадный, полный глоток, как в минуты нашей близости. И тогда я заварил его, как заварил бы редчайший, драгоценный чай. Верь мне или нет, но сей напиток стал для меня величайшим наслаждением с той поры, как я оказался в Киеве. Быть может, это и есть безумие, однако он пробудил во мне нечто, что дремало беспробудным сном со дня нашего прощания. В жилах моих вспыхнуло пламя желания, яростное и неутолимое, и сердце билось, словно в лихорадке. Наслаждение было глубоким, почти оглушающим, но и оно меркло, не выдерживая сравнения с тем восторгом, который ты один умеешь даровать мне. Скажи мне, не чудовище ли я? – но помни: если во мне и впрямь таится чудовище, то ты сам его создатель, мой собственный доктор Франкенштейн. Навеки твой, Виктор. PS: Также вкладываю в конверт записки безумца, охваченного горячечным пылом своей одержимости. ~ Джейс перевел взгляд с безупречно аккуратного листа бумаги на другой – измятый, запятнанный, заполненный торопливыми, сбивчивыми каракулями. «В снах моих ты властвуешь надо мной и днём и ночью, пока я не дышу одним лишь тобою, пока тело моё не знает иных ощущений, кроме твоих рук, и взор – иного образа, кроме твоего лица, выжженного под сомкнутыми веками. Твой твёрдый член вонзается в меня вновь и вновь, тогда как руки твои выжимают меня до последней капли…» Письмо обрывалось на этом месте, и кроме этих строк на бумаге были только белые пятна – свидетельство наслаждения Виктора. Джейс провел по ним кончиками пальцев, представляя, как тот, переполненный страстью, писал, одновременно лаская себя. Одного лишь этого образа оказалось достаточно, чтобы в нём зазвенело нетерпение, член его заныл и дернулся. Он прижал лист к лицу, вдыхая его запах, и свободной рукой скользнул по выпуклости под тканью, неловко возясь с пуговицами. Горячая плоть прижалась к бедру, холодный воздух коснулся обнажённой головки, и пальцы заскользили по влажной коже. Он вообразил Виктора – истомлённого страстью, в уединении отдающегося себе и жаждущего того мига, когда Джейс изольётся ему в горло. Или же, быть может, Виктор грезил о том, как семя возлюбленного покрывает его лицо, как уже случалось прежде многократно. Джейсу вспомнилось, как оно блестело на разгорячённой коже Виктора, порой смешиваясь со слезами блаженства, что скатывались по его щекам, точно роса по лепесткам цветка. Он был уже на самой грани, прижимаясь щекой к следам высохшего семени на бумаге, и всё же жаждал большего, неизмеримо большего… Тогда Джейс коснулся листа языком и различил вкус, показавшийся ему божественным нектаром, сладким, пьянящим, тем, чьим пленником он стал за эти годы. В тот же миг разрядка пронзила его, как удар молнии: тело выгнулось, сжалось в судорожном восторге. Он прикусил язык, чтобы не вскрикнуть вслух, но имя Виктора всё же сорвалось с его губ тихим, жалобным всхлипом. Но тело по-прежнему нуждалось в большем. Рукоблудие было лишь жалкой повязкой на ране, которую мог исцелить только сам Виктор. Мысли его метались и вновь возвращались к возлюбленному, перед кем он был готов склониться в немом, самоотречённом служении. Он приносил свою жертву снова и снова, пока силы окончательно не оставили его, и, истощённый до предела, он не обмяк и не рухнул без сил. ~ Мой обожаемый Джейс, ты истинный властитель моих дум. Что бы я ни делал, ничто не способно отвлечь меня от тебя. Что бы ни занимало мои часы, ничто не в силах отвлечь меня от тебя: всякая мелочь неизменно приводит мысль к твоему образу, и весь мир, кажется, служит лишь зеркалом, в котором он отражается. Матушка моя уже изрядно устала от моих нескончаемых стенаний, и всё же терпеливо выслушивает, когда я вновь уподобляю дивный рассвет твоей улыбке или, приметив наряд, уверяю её, что он, без сомнения, пришёлся бы тебе к лицу. Спешу обрадовать тебя вестью, что матушка моя чувствует себя превосходно и уже едва ли не выставляет меня за порог, полагая, что я слишком засиделся под её кровом. Билет мой куплен, и вскоре мне предстоит отправиться в долгий обратный путь. Как тебе известно, дорога сия нелегка: железнодорожное сообщение в этих краях ещё далеко от совершенства, и даже добраться до западной Европы будет делом хлопотным, что уж говорить о дальнейшем пути за океан, к Сан-Франциско. Но все тяготы дороги меркнут в сравнении с тем счастьем, что ожидает меня рядом с тобою, любовь моя. Мысль о том мгновении, когда я вновь увижу тебя, придаёт мне сил и терпения. И, разумеется, я с не меньшей нежностью мечтаю о встрече с Рио. А теперь перейдем к делу более серьёзному. Прими мою сердечную благодарность за всё, что ты вложил в последнюю посылку. Я едва удержался от слёз, получив её. С той ночи я сплю, уткнувшись лицом в твою наволочку, задыхаясь ею, как самой твоей близостью. Ничто не дарует мне сна столь глубокого и покойного, как вещь, до последней нити напитанная твоим дыханием. Мне неловко признаваться в подобном, и всё же я не вправе скрывать истину от тебя. Во-вторых, позволь мне вновь поблагодарить тебя за ту редкую щедрость, с какою ты принимаешь мои, казалось бы, ничтожные знаки привязанности. Твоё письмо, в коем ты с живостью и без утайки описывал, как часто находишь в них отрадное утешение, заставило меня содрогнуться от сладостного волнения. Я перечитывал его раз за разом, вновь и вновь пленяясь образами, что ты пробудил во мне. Прости меня, если в собственных посланиях я не столь же откровенен, как ты. Но поверь: я и сам погружён в пучину похоти и нередко утрачиваю власть над телом своим, когда получаю твои дары. Аромат твоей наволочки доводит меня до исступления, и ты не ведаешь, скольких простыней я уже лишился, став жертвой этой неистовой жажды. Особую же благодарность шлю тебе за жокейские трусы, что ты вложил в посылку. Стыдно признаться, но они стали мне дороже даже наволочки. Один их вид лишает меня рассудка и повергает в безумие желания, перед которым я оказываюсь совершенно беспомощен. Как тебе ведомо, я сам не наделён складом спортивным и жокейских трусов у меня не водится. Посему я отправил тебе наилучшее из того, что сумел измыслить взамен. Я носил сию вещь под бельём, усердно предаваясь уборке, – и смею надеяться, что она вобрала в себя мой запах, как ты того желал. Кроме того, я вложил в посылку кое-что ещё. Не спрашивай, зачем – я и сам не до конца это понимаю, но знаю, что вина лежит на тебе, ибо именно ты довёл меня до подобного безумия. С нетерпением ожидаю того дня, когда вновь окажусь рядом с тобою. Только твой, Виктор. ~ Джейс перевёл взгляд на аккуратно перевязанную посылку, лежавшую рядом. Мысли его уже были наполнены образами, рождёнными строками Виктора. Внутри обнаружились два предмета: алый шёлковый платок и крошечный стеклянный флакон с прозрачной жидкостью. Он поднёс его к свету, и лишь тогда заметил узкую бирку с надписью: «Выпей меня». Содержимое флакона маняще переливалось, когда он медленно наклонял бутылочку из стороны в сторону. Горлышко было запечатано пробкой, залитой воском. Джейс осторожно вскрыл её, поднёс стекло к носу, и уловил знакомый аромат, с лёгкой нотой гвоздики и табака. Слюна Виктора. Воображение его тотчас встрепенулось, готовое дорисовать картину: Виктор, склонившийся над флаконом, рот его приоткрыт, язык высунут, и вязкие капли медленно стекают в сосуд. Видение это было невозможно непристойным. Джейс расстегнул брюки, скользнул ладонью под бельё и коснулся стремительно набухающего члена. Затем капнул несколько драгоценных капель себе на ладонь и осторожно вернул флакон на тумбочку. Не переставая ласкать себя, он взял свободной рукой красный платок, тот самый, который он повязал Виктору на шею в день его отъезда. Ему так хотелось дать своему возлюбленному какую-то защиту перед дальней дорогой, чем-то сродни оберегу, и в этот кусок шёлка он вложил всю полноту своей любви и томительной тоски. Он поднёс платок к лицу, и опьяняющий аромат Виктора тотчас окутал его, увлекая память назад – в жаркие, ленивые летние дни, когда весь их мир сжимался до одного-единственного желания: растворяться друг в друге без остатка. То было первое лето в той квартире, обращённой в подобие сауны беспощадным калифорнийским солнцем. Виктор тогда лежал на полу, облачённый лишь в бельё; стройное тело его поблёскивало от влажной, солоноватой испарины. Джейс ощущал себя зверем, забредшим в пустыню и истомлённым неутолимой жаждой. Он подкрался к своей добыче, лёг поверх неё, прижался всем телом к обнажённой коже Виктора и медленно провёл по ней языком. Виктор рассмеялся. – Джейс, что ты делаешь? – он смотрел на него снизу вверх сияющими весельем глазами. – Хочу тебя… – Джейс и сам не понимал, что сотворила с ним изнуряющая жара. Он припал к шее Виктора, хмелея от знакомого аромата, оставляя на нежной коже следы своих укусов и медленно, с почти благоговейной настойчивостью исследуя каждый её дюйм. Ему хотелось слиться с ним, превратиться в единый сладострастный сплав вожделения, где исчезают границы и не существует меры. Обычно властный в любовных утехах, Виктор под его языком сделался неожиданно мягок и податлив. Джейс оторвался от его шеи и окинул возлюбленного взглядом: взор Виктора потемнел от желания, лицо и тело его вспыхнули румянцем, а на бледной коже стремительно проступали засосы. И всё же более всего Джейса волновала внушительная выпуклость под тканью белья. С бережной осторожностью, дабы не потревожить больную ногу, он стянул с Виктора трусы и лишь затем вновь предался своей первобытной, неодолимой жажде. Язык его прокладывал путь по рельефу костей, по нежным податливым бёдрам. Джейс зарывался в дурманящий аромат паха Виктора, облизывал тугое кольцо мускулов и основание члена, посасывал налитые желанием яйца, одновременно проводя рукой по твердому члену, едва касаясь его. Он был так сосредоточен на своем любовнике, выгибающимся на полу и отчаянно что-то шепчущим, что почти не замечал собственного пульсирующего желания. – Пожалуйста, Джейс… умоляю, прошу тебя… Ещё… – стон Виктора дрожью прошёлся по самому хребту Джейса, словно роковой звук рога Иерихона, сокрушающий последние опоры. Его стены пали, и он более не был властен над собой – оставалось лишь повиноваться. – Чего ты хочешь от меня, моя звезда? – прошептал Джейс меж благоговейных поцелуев, которыми он покрывал тугую, пульсирующую плоть. Виктор был не в силах дать ответ. Вместо слов его бёдра дрогнули и подались вперёд. Туман вожделения застилал ему разум, обращая простой вопрос в неразрешимую загадку. Пальцы его вплелись в волосы Джейса, притягивая голову ближе, настойчиво, почти отчаянно, к своему возбужденному члену. Джейс лениво приоткрыл рот, позволяя Виктору наконец начать его трахать. Эта дразнящая, намеренная неподвижность сводила Виктора с ума; он вновь и вновь подавался вперёд, теряя остатки самообладания, пока всё существо его не сосредоточилось в этом единственном, неутолимом движении. Виктор выглядел так, словно находился на грани слез – брови его были сведены, зубы впились в нижнюю губу. Джейс лишь улыбался, созерцая это зрелище, рождённое его собственной волей. Вдруг его рот перестал быть пассивным, Джейс сам начал ритмично двигаться, сжимая губы плотнее, беря всё глубже, и Виктора выгнуло в экстазе. Ни одному ангелу не под силу было бы повторить ту сладостную мелодию наслаждения, что сорвалась с его уст. Сладкая амброзия внезапно наполнила рот Джейса, и в этом мгновении открылся рай – где каждый нерв, каждое чувство без остатка принадлежали возлюбленному. Вдыхая аромат платка, Джейс отчаянно жаждал вновь вернуться в тот миг. Оргазм подступал, и он снова взглянул на флакон, поблескивающий на столе. Схватив его, Джейс флакон в рот, жадно ловя каждую каплю. Вкус Виктора окутал его рот, и он представил себе, как возлюбленный склонился над ним, передавая эту живительную влагу из уст в уста. Перед мысленным взором возникли темные глаза, властно смотрящие на него снизу вверх, со зрачками, практически поглощающими медовый янтарь радужки. Содрогаясь всем существом, Джейс излился в сжатую ладонь. Затем он бессильно откинулся на постель, погружаясь в тёплое, туманное забытьё, что следует за высшей вспышкой чувства, и с тихим упоением вдыхал тонкий аромат платка, прижатого к лицу. На губах его разлилась удовлетворённая, почти умиротворённая улыбка. Томительное ожидание близилось к завершению: совсем скоро Виктор отправится в обратный путь, и разлуке будет положен конец. ~ Мой возлюбленный Джейс, половина души моей, хранитель сердца моего. С невыразимой радостью вывожу я эти строки в ночной час, накануне моего отплытия через Атлантический океан. Мысль о том, что наше воссоединение отделено от нас всего двумя неделями пути, приводит меня в такое ликование, что перо едва поспевает за сердцем. Я не в силах скрыть этого восторга. Дорога из Киева в Англию показалась мне ныне куда менее тягостной, нежели прежде, – быть может, оттого, что сердце моё исполнено сладкой уверенностью в скором возвращении домой, к тебе. Твой последний дар, столь изящно и с выдумкой исполненный, доставил мне немалое удовольствие. Я и помыслить не мог, что ты решишься создать подобие моего самого любимого «друга» – маленького Джейса, хотя, разумеется, в нём нет ровно ничего малого. Мне чрезвычайно любопытно представить себе сам процесс его рождения. Случалось ли тебе, вырезая его из дерева, всё время пребывать в возбуждении? Не кружилась ли у тебя голова оттого, что вся кровь стремилась совсем не туда, где требовалась твоей руке и резцу? Должен признаться, собственные мои пальцы изрядно меня утомили: им никогда не приблизиться к той магии, что заключена в твоих прикосновениях. Игрушка, созданная тобою для меня, служит мне утешением по мере того, как разрастается моя тоска, и я намерен не расставаться с нею и в дороге. Она, разумеется, способна проникать столь же глубоко, как и ты, но живого твоего тепла ей не заменить. О, если бы ты знал, каким жаром пылает во мне жажда твоих рук. Мне вновь и вновь приходится прибегать к помощи холодной воды, дабы хоть ненадолго укротить эту лихорадку, что терзает меня в ожидании нашей скорой встречи. Только ты, душа моя, способен исцелить мой недуг, и я не могу дождаться того мгновения, когда снова окажусь рядом с тобой. Всецело твой, Виктор ~ Как бы ни старался он сдержаться, Джейс не мог удержать улыбку, вновь и вновь расплывавшуюся на лице, пока он шагал к трамвайной остановке. Письмо, покоившееся в кармане и давно уже зачитанное до истончения бумаги, не раз служило ему утешением и сладкой усладой в часы разлуки. Устроившись в трамвае, он продолжал счастливо улыбаться. Совсем скоро Виктор окажется в его объятиях, и им больше не придётся довольствоваться одними лишь образами, рождёнными воображением: мечты наконец уступят место живому теплу и реальному присутствию. Он бросил взгляд на часы: до прибытия парома оставалось около получаса. Прохладный морской ветер мягко касался лица, а над заливом стлался густой, молочно-серый туман, словно занавесь, придававшая всему происходящему оттенок торжественной тайны. День этот казался ему воплощённым совершенством. Какофония голосов, птичьих криков и уличной суеты сливалась для Джейса в единый, ликующий хор, звучавший в унисон его собственному восторгу. Он шёл вдоль пристани, отвечая улыбкой влюблённым парам, проходившим мимо, – совсем скоро и он станет таким же, не скрывающим своего счастья. Он лениво помахал тюленям, гревшимся на солнце и вальяжно раскинувшимся на деревянных досках пирса; те же лишь равнодушно взирали на него. Почти у самого Эмбаркадеро он заметил женщину, торговавшую астрами. Джейс задержался на мгновение, разглядывая цветы и примеряя взглядом оттенки – какой из них наилучшим образом подойдет к глазам Виктора. В конце концов выбор его пал на букет фиолетовых астр. Расплатившись, он вновь тронулся к причалу, неся цветы с тихим, бережным волнением. Паром приближался, на его вкус, слишком уж медленно. Джейс переминался с ноги на ногу, переполненный нетерпением; воображение даже рисовало нелепую и почти детскую картину, будто он, подобно гимнасту, одним прыжком взмывает прямо на палубу. Наконец судно мягко коснулось причала, и служащие засуетились, готовясь к высадке пассажиров. Наконец с парома начали сходить пассажиры: сперва с особой заботой помогли ступить на берег старикам, за ними последовали женщины и дети. Лишь после настал черёд мужчин. Джейс жадно всматривался в каждого, выхватывая лица из толпы, – ища одного-единственного, для кого билось его сердце. Он услышал его прежде, чем увидел, по знакомому, отчётливому стуку трости о деревянный трап. И почти тотчас взгляд его выхватил в людском движении растрёпанную каштановую макушку. Джейс больше не мог ждать и поспешил вперёд, словно сам звук звал его, не оставляя возможности сомневаться. Ступив на пристань, Виктор, нахмурившись, выискивал его в толпе. – Виктор! – окликнул его Джейс, высоко подняв руку. Виктор обернулся на голос, и глаза его озарились радостью, вспыхнувшей так ярко и открыто, что весь утомительный путь, казалось, рассеялся без следа. Взгляды их встретились, и лицо Виктора озарила улыбка. В то же мгновение мир словно растаял: шумная толпа утратила очертания и смысл, когда они устремились друг к другу, повинуясь одному и тому же неодолимому зову. Джейс поспешно заключил его в объятия, прижимаясь всем телом, не оставляя между ними ни малейшего расстояния. И вот – вновь знакомый аромат одеколона на коже, лёгкий след шампуня в волосах, терпкая нота табака на одежде, живое тепло тела и ровное биение сердца, что откликалось в его собственной груди, подтверждая: разлука окончена, и всё наконец встало на свои места. Джейс с трудом удерживал подступавшие слёзы. Больше всего на свете ему хотелось сейчас приникнуть к этим нежным губам, но он знал: мгновение это требует терпения. Он разомкнул объятия лишь настолько, чтобы увидеть лицо Виктора: янтарные глаза его были чуть влажны и словно светились в солнечных лучах. – Пойдём домой, – сказал Джейс, едва сдерживая восторг. Виктор весело прищурился, и его родинка под глазом, которую Джейс любил всем сердцем, стала заметнее. Он кивнул. – Пойдем, только мне нужно поднять трость. В волнении я обронил ее. – сказал он, указав на землю за спиной Джейса. – Ах, прости… Позволь мне, – отозвался Джейс. Он поднял трость и бережно передал её Виктору, затем подхватил его багаж и, положив ладонь на поясницу возлюбленного, повёл его к трамваю. ~ Едва за ними захлопнулась входная дверь, как вещи полетели на пол, а Виктор оказался в объятиях Джейса. Губы их слились в долгом, жадном поцелуе – они вновь открывали вкус друг друга, по которому так сильно соскучились. Джейс пинком распахнул дверь спальни и толкнул Виктора на кровать. Они торопливо срывали друг с друга одежду, их пальцы тряслись, путаясь в упрямых застежках. В груди Джейса кипело нетерпение, желание впиться в шею Виктора становилось невыносимым. Он рывком сорвал с Виктора рубашку. Следом полетели штаны. Все слои одежды, находящиеся между ними, должны были исчезнуть. Джейс жадно припал к нежной, бледной коже Виктора, словно стремясь запечатлеть на ней свою метку, покрыть её следами зубов и пальцев, словно клеймом вечной принадлежности. Комнату наполнили протяжные стоны; тела, увлажнённые потом и слюной, скользили друг о друга, сливаясь в единое трепещущее целое. Губы находили пылающую плоть, и в этот миг для них не существовало более ничего – ни мира за стенами, ни времени, ни завтрашнего дня. Джейс опустился на колени перед алтарём единственного божества, в которого верил всей душой, готовый к благоговейному служению. Он приоткрыл губы и медленно, с трепетным благоговением, принял в себя напряжённый, тяжёлый член. Из груди Виктора вырвался сладостный, дрожащий вздох. Джейс не спешил, смакуя каждое мгновение. Он нежно облизывал головку, проводя языком по чувствительной коже именно так, как он знал, нравится Виктору. Целовал родинки вокруг ствола, по которым он скучал так сильно; упивался горячей пульсацией плоти на своём языке. А Виктор отвечал ему прекрасно – тело его то выгибалось дугой, то замирало, подобно луне, что то прибывает, то убывает в ночном небе. Стоны его, всё более глубокие и безудержные, все больше разжигали в Джейсе неутолимую жажду, заставляя сердце биться чаще, а желание гореть ярче. Джейс на миг отстранился, чтобы насладиться видом Виктора, затем он вылил на ладонь немного масла. Нежно целуя внутреннюю сторону бедер любовника, он провёл рукой между его ног. Желание войти в него, слиться с ним до конца, стало нестерпимым, оно бушевало в груди Джейса, словно яростный шторм, готовый разнести всё на своём пути. Пальцы его едва коснулись входа, когда из горла Виктора вырвался отчаянный стон – нечто неразборчивое, полное мольбы. К удивлению Джейса, палец скользнул внутрь с неожиданной лёгкостью, словно тело Виктора уже ждало его, уже было готово. Он вопросительно взглянул на Виктора. Тот приподнялся на локтях, хитро улыбаясь. – Я хотел, чтобы ты вошёл в меня как можно скорее. Поэтому… возможно, я немного помог себе пальцами, пока был на корабле. Я сходил с ума от желания. Эти слова мгновенно нарисовали перед внутренним взором Джейса яркую, почти невыносимо живую картину: Виктор в тесной каюте, один, распростёртый на узкой койке, с пальцами, скользящими внутрь собственного тела – и всё это лишь потому, что он не мог вытерпеть ни одной лишней секунды без Джейса в себе. От этой мысли член Джейса болезненно, горячо запульсировал. Он осторожно ввёл второй палец рядом с первым. Глаза Виктора тотчас закатились, тело его выгнулось в сладкой судороге, и он, издав протяжный, полный сладострастия стон, снова опустился на спину, закрывая лицо рукой. Несмотря на все тщетные усилия Виктора заранее подготовить себя, он по-прежнему оставался невероятно узким, почти девственно тесным. – Боже мой, ты всегда такой тугой… – выдохнул Джейс. Он склонился ниже и медленно, с нежностью, проложил дорожку горячих поцелуев вдоль внутренней стороны ноги любовника – от колена вверх, к бедру. Джейс двигался неторопливо, с терпеливой тщательностью, растягивая тугой вход любовника, хотя Виктор уже хрипло повторял, что готов, что больше не может ждать. Под конец, когда четыре пальца уже глубоко и безжалостно ласкали простату, Виктор почти рыдал, губы его дрожали. Тугое кольцо мышц судорожно пульсировало вокруг пальцев Джейса, предупреждая его о том, что Виктор уже находился на грани. Джейс обхватил рукой его член и едва сжал, как белые струи начали выплескиваться на живот Виктора. – Джейс… о, боже… это слишком хорошо, слишком хорошо… – его грудь тяжело вздымалась, и он продолжал исступленно шептать что-то еле слышное. Джейса всякий раз поражало это превращение: тихий, сдержанный человек, которого он любил больше жизни, в минуты близости исчезал без следа, уступая место чему-то совершенно иному, разнузданному и непредсказуемому. То он становился нежным, покорным ягнёнком, готовым растаять под лаской, то вдруг пробуждался в нём яростный лев, полный страсти и дерзкой требовательности, способный свести с ума одним взглядом или движением. Изящные пальцы Виктора скользнули в волосы Джейса, сначала ласково погладили их, а затем внезапно сжались в кулак и решительно приподняли его голову. Джейс почувствовал, как сознание его затуманивается, словно мягкий дым окутал разум; края мира стали размытыми, нечёткими, и в голове воцарилась сладкая, покорная пустота. – На кровать, – произнёс Виктор тоном, полным властной уверенности, так резко контрастирующим с недавними хриплыми стонами и мольбами. Джейс тотчас подчинился: осторожно вынул пальцы из горячего, всё ещё трепещущего тела любовника и поднялся на постель. Виктор толкнул его в грудь – не сильно, но достаточно, чтобы Джейс опрокинулся на спину. Затем Виктор легко, почти невесомо коснулся его напряжённого, пульсирующего члена – одного лишь этого мимолётного прикосновения хватило, чтобы по телу Джейса прокатилась острая, сладкая судорога наслаждения, заставившая его невольно выгнуться и тихо выдохнуть. – Ты даже не представляешь, как часто я думал об этом, пока плыл к тебе… – прошептал Виктор, плавно оседлав бёдра Джейса. Пальцы одной его руки уверенно обхватили основание напряжённого члена Джейса, удерживая его вертикально, а вторая рука на миг замерла над пульсирующей головкой, словно наслаждаясь предвкушением. Затем Виктор собрал ладонью густую, кремоподобную влагу со своего живота – следы только что пережитого блаженства – и медленно, тщательно распределил её по всей длине эрекции любовника. – Я просто не мог остановиться, – продолжал Виктор, – всё время трахал себя тем деревянным фаллосом, который ты вырезал для меня собственными руками… И, не отрывая взгляда от глаз Джейса, он начал опускаться – мучительно медленно, словно желая растянуть это мгновение до бесконечности. Губы его приоткрылись, глаза зажмурились от напряжённой сосредоточенности; затем, когда горячая плоть Джейса наконец вошла в него полностью, голова Виктора запрокинулась назад в безмолвном крике наслаждения. Короткие влажные пряди на затылке, пропитанные потом, завились мелкими, тёмными локонами, прилипшими к бледной коже шеи. – Я только и мечтал, – выдохнул он дрожащим шёпотом, – чтобы в какой-то миг он вдруг превратился в тебя. Джейс смотрел на него, заворожённый, словно в трансе. – Виктор… о боже… ты как рай… – выдохнул он дрожащим голосом, невольно поморщившись от того, как невероятное, обжигающее тепло поглотило его целиком, до самого основания. Удовольствие было таким острым, таким всепоглощающим, что Джейс уже чувствовал, как оргазм подступает неумолимо близко – слишком скоро, слишком внезапно. Он стиснул зубы, пытаясь удержать этот сладкий вихрь, потому что не хотел, решительно не хотел, чтобы их первое после долгой разлуки воссоединение завершилось так быстро. Ему хотелось продлить это мгновение, растянуть его до бесконечности, насладиться каждым движением, каждым вздохом, каждым биением сердца Виктора вокруг себя – ведь именно этого он ждал все те бесконечные дни и ночи. Джейс отчаянно пытался вернуть власть над собственным телом: дышал глубоко и размеренно, заставлял разум блуждать по самым неприятным картинам – насекомым, чешуйчатым рептилиям, – лишь бы удержаться на тонкой, опасной грани и не сорваться слишком рано. – Эй, – тихо сказал Виктор, ладонью коснувшись его щеки. – Смотри на меня. Он был воплощённым совершенством: лицо его, озарённое лёгким румянцем, сияло нежностью утренней зари; скулы алели, губы, чуть обкусанные в порыве страсти, манили своей припухлостью и влажной свежестью. В тот миг, когда сладкая волна накрыла Джейса с головой, он рывком подался вперёд, словно вытолкнутый неведомой силой; тело его напряглось до боли, мышцы окаменели, и он излился в Виктора долгим, безудержным оргазмом, отдавая всё, что скопилось за месяцы тоски и ожидания. Когда наконец глаза его приоткрылись, он встретил взгляд Виктора, полный удивления. Прекрасные губы любовника медленно изогнулись в тёплой, чуть насмешливой улыбке. Виктор склонился ближе и коснулся его губ долгим, медленным поцелуем. – Я и вправду настолько хорош? – прошептал он. Глаза, ещё мгновение назад широко раскрытые от неожиданности, потемнели, наполняясь новым, хищным голодом. – Прости, – простонал Джейс. – Тише, тише, всё хорошо, – прошептал Виктор, проводя большим пальцем по щеке Джейса. – Я знаю, ты будешь для меня хорошим мальчиком. Он медленно качнул бёдрами вперёд и назад, и чувствительный после только что пережитого оргазма член Джейса отозвался острой, почти болезненной вспышкой наслаждения. Каким-то чудом он оставался твёрдым, напряжённым до предела; казалось, сидящий на нём суккуб соткал вокруг него тонкую, невидимую паутину чар, не позволяя плоти ослабеть ни на миг. Джейс положил ладони на узкие, гибкие бёдра Виктора, то ли придерживая, то ли просто ища опоры в этом сладком безумии. Виктор поднимался и опускался с мучительно медленной грацией, словно нарочно растягивал каждое движение, чтобы выжать из Джейса новый стон, новый дрожащий выдох. Он смотрел на Джейса жадно, почти хищно, упиваясь каждым звуком, что срывался с его губ. Джейс ощущал, как его член ритмично пульсирует внутри Виктора – в этом жарком, скользком, всепоглощающем лоне, которое словно создано было единственно для него. Он зажмурился на миг, отдаваясь ощущениям: тяжёлому, прерывистому дыханию любовника, его глубоким, протяжным стонам, тугой, обжигающей плоти, что сжимала его с каждым движением всё сильнее. Он растворялся в этом и чувствовал, как новый оргазм, неотвратимый и сладкий, подбирается всё ближе, накатывая волнами. Нежные, но властные ладони Виктора обхватили его лицо. – Смотри на меня. Я не разрешаю тебе отводить взгляд даже на мгновение. Не подчиниться ему было решительно невозможно. Джейс молча кивнул, в глазах его мелькнула покорная мольба, и он надеялся всей душой, что это послушание будет щедро вознаграждено. Каждое медленное движение Виктора дарило острое, почти невыносимое наслаждение: оно растекалось по телу Джейса раскалённой волной, расплавляло разум, превращая мысли в туман, но всё же оставалось мучительно недостаточным, чтобы довести до желанного освобождения. Он жаждал этого финала так отчаянно, что едва сдерживал дрожь. Виктор провёл ладонью по лицу Джейса, большим пальцем обвёл скулу, затем медленно скользнул кончиками пальцев по едва заметной щетине, что проступила на щеках и подбородке за день. – Открой рот. Джейс тотчас подчинился, приоткрыв губы с покорной готовностью. Виктор медленно ввёл в его рот средний и безымянный пальцы – они были прохладными, чуть солоноватыми от недавних ласк. Джейс жадно обхватил их губами, горячо и страстно облизывая, проводя языком по каждой фаланге. Виктор слегка откинулся назад, бёдра его едва заметно покачивались. Затем он медленно вытащил пальцы из его рта – влажные, блестящие от слюны – и опустил руку за спину, скользнув ею между ног Джейса. Один прохладный, скользкий палец коснулся тугого кольца мышц и осторожно, но уверенно надавил, проникая внутрь. Тело Джейса содрогнулось, словно от удара молнии; сладкая дрожь прокатилась от основания позвоночника до кончиков пальцев, веки его затрепетали, грозя сомкнуться. Виктор тихо щёлкнул языком. – Ты забыл, что я сказал? Смотри на меня. Ты ведь хочешь быть хорошим для меня, не так ли? Джейс едва заметно кивнул, и в тот же миг Виктор ввёл второй палец – медленно, уверенно, позволяя телу привыкнуть к новому растяжению. Джейс не смог сдержать глубокий, протяжный стон: ощущение было острым, почти на грани боли, но тут же смягчённым горячей волной удовольствия. Изящные пальцы Виктора внутри него согнулись, точно зная, куда направиться, и нашли ту сокровенную точку, от прикосновения к которой по спине Джейса пробежала дрожь. В тот же миг Виктор возобновил свои движения – плавно поднимался и опускался на его члене, не торопясь. Удовольствие стало проникать в каждую клеточку тела Джейса. Он не мог оторвать взгляда от янтарных глаз Виктора, пронзающих его насквозь, держащих в сладком плену. Созвездия мелких родинок, усыпавших бледную кожу груди и шеи, казались звёздной картой, по которой Джейс готов был странствовать вечно. В этот миг Виктор был богом – прекрасным, требовательным, жаждущим дани. И Джейс ничего не мог поделать: он мог лишь отдать всё, что имел, пролить своё семя в его славу, раствориться в нём без остатка, признавая полное, безоговорочное поклонение. Тело его скрутило судорогой нестерпимой нужды. Джейс с силой вцепился пальцами в бедро Виктора, оставляя на бледной коже алые следы, и резко толкнулся бёдрами вперёд, не в силах более сдерживаться, но взгляд его, верный данному обещанию, оставался прикованным к лицу любовника. Виктор застонал громче; его член, напряжённый и горячий, запрыгал в такт движениям, ударяясь о живот. Джейс обхватил его ладонью и начал двигать кулаком вверх-вниз, подлаживаясь под ритм, который задавал сам Виктор. Движения пальцев внутри Джейса стали прерывистыми, хаотичными – Виктор уже не владел собой полностью, наслаждение захлёстывало его с головой. Тело его содрогнулось, выгнулось дугой, и золотые глаза, поймавшие отблеск солнечного света, засияли ярче. – Джейс… Кончи со мной. Сейчас. Их тела сплелись, двигаясь в совершенном согласии, пока общее напряжение не достигло предела. Разрядка обрушилась на них разом – ослепительная, искристая, подобная взрыву далёкой звезды. Она оставила их с прерывистым дыханием, обессиленных, распростёртых рядом, неспособных ни на что иное, кроме как искать утешения и тепла в объятиях друг друга. Они словно срослись, точно точно подогнанные друг к другу части единого целого, склеенные смесью тепла и влаги на коже. Лёжа на мягком матрасе, они медленно целовались. Время прекратило существовать, и только их прикосновения имели значение в этом мире. ~ К тому времени, как они пробудились, за окнами уже сгустились сумерки. Рио отчаянно скреблась под дверью, оглашая дом пронзительным мяуканьем. – О нет… сколько же мы проспали? – сонно пробормотал Джейс, потерев глаза. Он наклонился, поцеловал Виктора в макушку и глубоко вдохнул, смакуя аромат его волос. Ноты гвоздики, табака и тёплого мускуса вновь вызвали в нём прилив желания. – Не слишком долго, – откликнулся Виктор, уткнувшись ему в грудь, – но, полагаю, нам следует покормить Рио, иначе она будет крайне нами недовольна… Они оба вздохнули: по телам всё ещё разливалась вязкая, сонная истома, приятная и тяжёлая. Скрежет за дверью усилился. – Если мы не встанем, она просто снимет дверь с петель, – заметил Джейс, проведя ладонью по лицу и пытаясь выпутаться из объятий. Виктор насупился. – Перестань драматизировать и вставай, – сказал Джейс и, наклонившись, коснулся поцелуем его сжатых губ, прежде чем игриво шлёпнуть. Алый отпечаток его левой ладони расплылся по ягодице Виктора. – Ай! Варвар! – воскликнул Виктор и, смеясь, игриво оттолкнул его, выбираясь из постели. Он продолжал демонстративно дуться, пока Джейс неотступно одаривал его поцелуями; однако едва заметная улыбка, упрямо проступавшая на губах, выдавала притворство этого негодования. На кухне Виктор опустился за стол, и Рио тут же вспорхнула к нему на колени. Она громко замурлыкала, усердно наминая лапками его обнажённые ноги. – Вижу, папочка хорошо заботился о тебе, любовь моя, – сказал Виктор, ласково почесав её под подбородком. – Я вычесал её и подстриг когти ещё утром, зная, что от тебя она не отлипнет, – отозвался Джейс, насыпая Рио в миску куриного мяса и убирая остальное в холодильник. Рио тотчас спрыгнула с колен Виктора. – Скажи спасибо, – Джейс посмотрел на кошку. Та ответила коротким «мяу» и потёрлась о его ногу. – На здоровье, – добавил он, опуская миску на пол. Рио с воодушевлением принялась за ужин. По кухне разнёсся звонкий шлепок. Джейс ощутил жгучий след ладони Виктора на своей ягодице и обернулся, ошеломлённо приоткрыв рот. Виктор лениво прислонился к столешнице. На губах его играла хитрая, дразнящая улыбка. Джейс ринулся к нему. – Как ты смеешь нападать на своего партнёра, пока он беззащитен и кормит твою дочь? – возмутился он. Кухня наполнилась смехом, пока он осыпал Виктора поцелуями. Губы его уже скользили по шее Виктора, когда тот, смеясь, ответил: – Это называется месть, Джейс. И вообще-то ты первый начал. – Да? Правда? – он опустился ниже, к его груди. – И как же мне искупить свою вину? – Джейс провёл языком по соску, легко вобрал его губами. С прекрасных губ Виктора сорвался тихий вздох. – Думаю, о перемирии можно договориться… – рука Виктора опустилась ему на затылок; пальцы вплелись в тёмные пряди. – Я сделаю всё что угодно… – выдохнул Джейс в кожу Виктора и прикусил сосок. Виктор застонал, сильнее сжимая волосы. Джейс скользнул губами вверх по груди, подхватил Виктора под узкие бёдра и усадил на стол. Некоторое время они целовались жадно и беспорядочно, исследуя друг друга руками, теряя ритм и дыхание. Вдруг Виктор замер. Джейс открыл глаза и чуть отстранился. – Всё в порядке? Виктор посмотрел на него, затем перевёл взгляд за его спину. Джейс обернулся – на них с сосредоточенным вниманием смотрели огромные кошачьи глаза. Джейс провёл ладонью по спине Виктора и прошептал ему на ухо: – Может, нам принять ванну? Он поцеловал нежную кожу за ухом и почувствовал, как Виктор едва заметно кивнул. Тогда Джейс вновь подхватил его на руки. Губы Виктора блуждали по его уже покрытой засосами шее, покрывая его новым слоем меток, как мазками краски по холсту. Добравшись до ванной, Джейс ногой захлопнул за ними дверь. Смех смешался со стонами удовольствия, просачиваясь сквозь тонкие стены, пока они снова растворялись друг в друге, забывая обо всём, кроме тепла и близости.