Дом, где нас стало больше

Город захлёбывался дождём. Ливень был не просто сильным — он был яростным, злым, будто небо решило выместить на асфальте всё, что копилось неделями. Вода падала сплошной стеной, превращая улицы в тёмные, скользкие русла. Фонари расплывались в мутные жёлтые пятна, словно кто-то провёл по ним мокрой тряпкой. Мир сузился до нескольких метров впереди — всё остальное растворялось в шуме, воде и холоде. Себастьян шёл чуть впереди, натянув капюшон почти на глаза. Куртка промокла насквозь ещё десять минут назад, и теперь ткань неприятно липла к спине. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах. Он не оглядывался — знал, что Кими рядом. Райкконен шёл молча. Мужчина вообще редко говорил под дождём — словно не хотел тратить слова там, где всё равно никто не услышит. Его лицо было спокойным, почти каменным, но в этом спокойствии было что-то натянутое. Вода стекала по светлым, словно спелая пшеница, волосам, капала с подбородка, исчезала в вороте пальто. Старший не прятался от дождя так отчаянно, как спутник, — будто считал это бессмысленным. — Надо было вызвать такси, — наконец сказал Себ, больше в пустоту, чем Кими. — Они бы всё равно не приехали, — ответил тот. Голос звучал глухо, утонув в шуме дождя. — Идти быстрее. Они свернули с главной улицы в переулок. Здесь было темнее. Фонари не горели — то ли перегорели, то ли город просто не посчитал нужным тратить на них свет. Вода собиралась в глубокие лужи, и Феттель несколько раз чертыхнулся, когда холодная жижа просачивалась в кроссовки. Переулок пах сыростью, ржавчиной и чем-то гнилым. Мусорные баки стояли вдоль стены, переполненные, крышки дрожали под ударами дождя. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Или это был гром — сложно было различить. Немец почувствовал, как внутри нарастает раздражение. День был долгим, тяжёлым, и дождь словно стал последней каплей — в буквальном смысле. Хотелось просто дойти домой, закрыть дверь, снять мокрую одежду и больше никуда не выходить. Финн замедлил шаг. Младший заметил это не сразу — только когда понял, что идёт слишком быстро и расстояние между ними увеличилось. — Что? — бросил через плечо мужчина. Райкконен остановился и устремил взгляд в сумрак у мусорных баков, в тень между ними и кирпичной стеной, словно разгадывая какую-то тайну. Лицо было напряжённым, брови чуть сведены. — Ты слышал?  — Слышал что? — Себастьян остановился тоже. Дождь бил по капюшону, заглушая всё вокруг. Мужчины замерли, прислушиваясь. Город шумел — вода, ветер, далёкие машины. Ничего необычного. — Показалось, — сказал Феттель. — Пойдём. Второй не сдвинулся с места. И тогда это прозвучало снова. Тонко. Слабо. Протяжно. Почти неразличимо. Звук был таким тихим, что его легко можно было списать на воображение. Но шум был слишком… живым. Слишком не похожим на всё остальное в этом переулке. Кими первым сделал шаг в сторону баков. — Кими, — немец понизил голос. — Серьёзно? — Ты тоже слышал, — ответил тот, не оборачиваясь. Это было не вопросом. Они подошли ближе. Вода стекала с металлических крышек, капала на землю с глухим, тяжёлым звуком. Запах здесь был сильнее — гниль, мокрая бумага, испорченная еда. Младший поморщился, но продолжил идти. Уже знакомый гул повторился. Теперь ближе. Отчаяннее. Феттель почувствовал странное сжатие в груди. Осознание того, что будет найдено ими вот-вот, приносило неприятные, тяжелые чувства. Город редко преподносил сюрпризы без цены. — Чёрт… — выдохнул немец. Райкконен присел на корточки, игнорируя дождь и грязь. Мужчина наклонился, заглядывая в темноту между баком и стеной. — Эй… — тихо сказал он. — Всё нормально. Себастьян подошёл ближе и тоже наклонился. Сначала — увидел только тьму и грязь. Потом — движение. Маленький комок дрожал, прижавшись к стене. Шерсть была мокрой, слипшейся, тёмной от грязи. Глаза — огромные, блестящие, отражающие свет далёкого фонаря. Котёнок был настолько крошечным, что казался почти нереальным — как будто его случайно забыли здесь, в этом холодном, враждебном мире. Он снова мяукнул. Слабо. Почти беззвучно. Дождь продолжал лить, не делая исключений ни для кого. Мужчины молчали. В этот момент переулок стал ещё темнее, ещё уже, будто мир затаил дыхание вместе с ними. И где-то глубоко внутри Феттель понял: обратно прежний вечер уже не вернуть. Котёнок не убегал. А просто сидел там, где был найден, будто у маленького не осталось ни сил, ни вариантов. Дождь продолжал литься, но теперь Себ почти не замечал его — всё внимание странным образом сжалось до этого дрожащего, неровно дышащего существа у стены. — Живой, — сказал финн. Сказал так, словно это требовало подтверждения. — Очевидно, — ответил спутник, но голос прозвучал глухо, словно не родной. Кими протянул руку. Медленно. Почти осторожно, как будто боялся спугнуть не котёнка — что-то внутри себя. Котёнок дёрнулся, тихо пискнул, но не отступил. Его хвост был прижат к боку, лапы скользили по мокрому бетону. — Мы не можем его здесь оставить. Младший выпрямился. Вода стекала с его подбородка, капала на асфальт. Он смотрел не на котёнка, а куда-то поверх — на кирпичную стену, на тёмное небо между домами. — Мы не можем его забрать, — ответил мужчина почти автоматически. — Почему? Феттель пожал плечами. Причин было много и ни одной конкретной. Потому что поздно. Потому что уставшие. Да и жизнь и так была переполнена странными, случайными вещами. А маленькие найденные существа редко приносили что-то простое. — Потому что так не делают. — Люди делают это постоянно. — А мы — не люди? — Себастьян посмотрел на него. Финн поднял глаза. Взгляд голубых глаз был странным — не упрямым, не злым. Скорее расфокусированным, будто он смотрел сразу и на Феттеля, и сквозь него. — Я не знаю, — честно сказал Райкконен. — Иногда кажется, что нет. Котёнок снова жалобно мяукнул. На этот раз громче. В этом звуке было что-то требовательное, почти обвиняющее. Мужчина вздохнул и опустился рядом с Кими на корточки. Асфальт был холодным, мокрым, но ему было всё равно. — Посмотри на него, — сказал старший, будто продолжая мысль, начатую давно. — Он грязный. Маленький. Делает вид, что ему всё равно, но на самом деле боится до смерти. Немец усмехнулся. — Описание половины города. — Нет, — блондин медленно, с разочарованием, покачал головой. — Это описание тебя. Слова повисли между ними. Дождь стал чуть тише — или, может, Феттель просто перестал его слышать. — Что? — он повернулся к финну. Райкконен пожал плечами, но взгляд не отвёл. — Ты всегда говоришь, что тебе всё равно. Всегда сопротивляешься, когда что-то… остаётся. Но если бы тебе действительно было всё равно, давно бы уже ушёл. Младший открыл рот, чтобы возразить — и не нашёл слов. Он посмотрел на котёнка. Тот смотрел в ответ, не мигая, будто изучал его, взвешивал. — Это кот, — сказал мужчина наконец. — Вся мебель будет расцарапана. Ночи, из-за писков и мяуканья, будут бессонными. И в конце концов, вдруг он вообще болен. — Мы тоже не знали, здоровы ли мы, когда съехались, — спокойно ответил второй. Это было нечестно. Себ это знал. И старший знал, что Феттелю об этом известно. Немец провёл рукой по лицу, стирая воду и усталость. — Я не говорю «нет». Я просто… не говорю «да». Кими улыбнулся — едва заметно, уголком губ. — Этого достаточно. Райкконен аккуратно снял куртку и прикрыл ею котёнка. Тот сразу же замолчал, зарывшись в ткань, будто признал её безопасной. Второй наблюдал за этим зрелищем и чувствовал странное, тянущее ощущение в груди. Не радость. Не страх. Что-то промежуточное. Что-то новое. — Если он окажется демоном, — сказал Себастьян, поднимаясь, — это будет на твоей совести. — Ты всё равно его полюбишь. Они пошли дальше по улице — теперь уже не совсем вдвоём. Дождь всё ещё лил, город оставался тёмным и равнодушным, но между ними появилось что-то лишнее, неправильное. И почему-то именно это делало вечер по-настоящему странным. Дом встретил их теплом. Не сразу — сначала тишиной. Глухой, обволакивающей, такой, какая бывает только в квартире поздним вечером, когда весь мир остаётся снаружи. Младший захлопнул дверь, и звук дождя мгновенно оборвался, словно кто-то нажал на паузу. Остался лишь мягкий гул батарей и тихое дыхание — их и ещё одно, совсем крошечное и беспомощное. Финн аккуратно развернул куртку. Котёнок выглянул наружу, моргнул, будто не веря, что холод и шум исчезли. Его шерсть была спутанной, серо-бурой, с тёмными пятнами, глаза — всё такими же огромными. — Мы дошли, — тихо сказал Кими, почему-то шёпотом. — Видишь? Феттель снял обувь, куртку, бросил всё это прямо на пол — впервые за день порядок в доме отошел на второй план. Он смотрел, как старший держит котёнка, и в груди что-то постепенно размягчалось, отпускало. — В ванную, — сказал он. — Пока он не передумал. Вода зашумела мягко, совсем не так, как дождь. Тёплая. Почти ласковая. Кими посадил котёнка в раковину, придерживая ладонью, а Себастьян осторожно намочил шерсть. Котёнок возмущённо пискнул, но не вырывался — только дрожал, доверчиво и нелепо. — Прости, — пробормотал немец, — это ненадолго. Райкконен улыбался. По-настоящему, открыто — так он улыбался редко, но именно для этого Феттель и жил с ним. Они действовали вместе, будто давно репетировали этот момент: один держал, другой смывал грязь, потом менялись. Пена пахла чем-то нейтральным, чистым, почти детским. Котёнок постепенно перестал сопротивляться — закрыл глаза, расслабился, позволил воде стекать по лапам. Когда немец провёл пальцами по его голове, тот тихо замурлыкал — звук был слабым, но уверенным. — Мурчит, — сказал финн с улыбкой, как будто это было чудом. — Конечно, — ответил второй. — Мы же великолепны. Мужчины рассмеялись. Смех был лёгкий, неосторожный, словно боялись спугнуть момент. Потом было полотенце. Большое, мягкое, из тех, что всегда кажутся слишком хорошими для повседневной жизни. Котёнка укутали в него, оставив снаружи только нос и глаза. Он выглядел… другим. Чище. Настоящим. — Теперь он похож на кота. — А раньше был похож на тебя, — отозвался Райкконен. Себастьян фыркнул, но не стал спорить. Они переместились на кухню. Свет был тёплый, жёлтый. Кими поставил чайник, Феттель достал две кружки — разные, как всегда. Котёнка уложили между ними на столе, на сложенном полотенце. Взгляд маленького существа светился невинным любопытством и прыгал с одного на другого, будто пытался понять правила этого нового мира. — Нам нужно имя. Немец задумался. Он смотрел на малыша, на то, как тот смешно морщит нос, как тянется лапой к краю полотенца. — Он пережил ливень. Темноту. Грязь. — Значит, что-то светлое, — убедительно кивнул второй. Молчание. Тёплое. Не неловкое. — Дождик, — вдруг сказал Себастьян. — Как ситуация, из-за которой мы его нашли. Финн повторил имя тихо, словно пробуя на вкус и примеряя новому жителю дома. — Дождик, — сказал он котёнку. Тот мяукнул. Коротко. Почти утвердительно. — Значит, договорились, — улыбнулся Райкконен. Они пили чай, сидя слишком близко друг к другу. Плечо к плечу. Феттель чувствовал тепло старшего, чувствовал, как тот слегка наклоняется в его сторону. Это было естественно — как дыхание. Кими первым потянулся. Не резко. Просто коснулся губами щеки рядом сидящего мужчины, задержался. Тот повернулся, и поцелуй случился сам — мягкий, спокойный, без спешки. Такой, в котором не было желания доказать что-то миру. Только им двоим. Дождик тихо пискнул, будто напоминая о себе. — Ревнует, — прошептал Себ. — Пусть привыкает, — ответил финн и поцеловал его ещё раз. Потом они перебрались в гостиную. Диван. Плед. Котёнок, устроившийся между ними, свернувшийся маленьким тёплым шариком. Феттель лежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время чувствовал не усталость, а покой. — Спасибо, — было сказано шепотом, вполголоса. — За что? — спросил старший. Себастьян повернул голову, посмотрел на него. — За то, что услышал. Кими ничего не ответил. Пальцы мужчин переплелись, словно укрепляя невидимую нить доверия и самых искренних чувств. За окном всё ещё шёл дождь. Но теперь он был где-то далеко. И это их абсолютно не волновало.