Дом, где нас стало больше

Себастьян ворчал почти постоянно, как будто это было естественным состоянием — не злость, не раздражение, а именно фоновое недовольство всем, что выходило за пределы привычного и контролируемого. Он ворчал на погоду, на шум за окном, на слишком яркий свет гирлянды в коридоре и особенно на маленькое пушистое существо, которое с завидным упорством превращало его размеренную жизнь в череду неожиданных событий.  Котёнок по имени Дождик существовал в квартире так, будто правила были придуманы не для него, и каждый его шаг сопровождался либо мягким топотом, либо подозрительной тишиной, после которой обязательно что-то падало. Малыш внимательно следил за хозяином. Не просто наблюдал, а именно следил — из-под стула, с подоконника, из угла комнаты. Серо-белая мордочка появлялась там, где Феттель меньше всего ожидал, и каждый раз взгляд котёнка был слишком осмысленным для существа такого размера. Мужчина ловил себя на мысли, что этот взгляд его нервирует. Казалось, Дождик всё понимает, просто выбирает не слушаться. Особенно это проявлялось в те моменты, когда Себ садился за ноутбук или пытался спокойно выпить чай: малыш немедленно оказывался рядом, а чаще — прямо на нём, будто нарочно проверяя границы терпения. — Ты невозможен, — говорил он, тяжело вздыхая, когда этот комочек снова устраивался у него на коленях, игнорируя все попытки аккуратно быть сдвинутым. Кими на это только улыбался. Отношение к происходящему было слишком спокойным, словно мягкий хаос, который приносил котенок, был чем-то естественным и даже необходимым. Младший этого не понимал. Ощущение, что Дождик выбрал его своей главной целью, и не в хорошем смысле, преследовало на постоянной основе. Райкконен мог звать котёнка, играть с ним, гладить, но стоило немцу оказаться в комнате, как маленький тут же переключался на него, словно между этими двумя существовала какая-то невидимая договорённость, заключённая лишь односторонним согласием. Вечерами квартира наполнялась декабрём — холодным воздухом, запахом цитрусов, мягким светом гирлянд. За окнами медленно кружились снежинки, и город становился тише, словно готовился к чему-то важному. Старший часто задерживался допоздна, и тогда Себастьян оставался один на один с тишиной и Дождиком, который считал ночь идеальным временем для активности. Он носился по комнате, охотился на тени, прыгал на кровать ровно в тот момент, когда Феттель уже почти засыпал, и каждый раз заставлял его раздражённо выдыхать в темноту. В ту ночь Себ был особенно уставшим. День тянулся бесконечно, мысли не отпускали, тело было напряжено, будто он так и не смог выдохнуть до конца. Мужчина лёг спать один, выключил свет и уставился в потолок, надеясь, что сон придёт быстро. Но вместо этого почувствовал знакомое движение — мягкий прыжок, лёгкий вес на груди и тепло, которое появилось слишком неожиданно, чтобы сразу среагировать. — Даже не думай. Малыш подумал. И остался. Котёнок устроился на его груди так уверенно, словно это было законным местом, и спустя несколько секунд замурлыкал. Звук был тихим, ровным, почти вибрирующим, и ощущалось звучание не ушами, а где-то глубже — под рёбрами, в груди, в дыхании. Младший хотел поднять руку, хотел скинуть его, но вместо этого просто замер, прислушиваясь к собственному телу и странному ощущению спокойствия, которое медленно накрывало, несмотря на все внутренние протесты. — Только сегодня, — сказано было тихо, но скорее себе, чем котёнку. — И только потому, что ты тёплый. Дождик не возражал. Его дыхание выровнялось, движения стали редкими и ленивыми, а потом совсем прекратились. Маленький уснул быстро и крепко, уткнувшись носом в ткань футболки. Немец понял это по тяжести маленького тела и полной тишине.  За окном продолжал идти снег, где-то вдали слышались приглушённые звуки города, а в комнате было удивительно спокойно. Себастьян сам не заметил, как напряжение ушло из плеч, а мысли перестали крутиться по кругу. Сон окутал мягко и неожиданно. Кими вернулся глубокой ночью. Мужчина вошёл в квартиру тихо, стараясь не нарушить покой, который чувствовался даже в воздухе. Когда он заглянул в спальню, то остановился в дверях, потому что увиденное заставило замереть. Себастьян спал на спине, непривычно расслабленный, с ровным дыханием и спокойным лицом, а на его груди, свернувшись аккуратным клубком, спал Дождик. Одна из рук Феттеля была слегка согнута и лежала так, будто он неосознанно придерживал котёнка, защищая малыша даже во сне. Райкконен не стал сразу подходить. Он просто смотрел, запоминая этот момент — тихий, тёплый, почти праздничный, несмотря на отсутствие ёлки и боя курантов. Старший осторожно подошёл ближе, сел на край кровати и аккуратно накрыл их обоих одеялом повыше, чтобы не было холодно. Котенок даже не пошевелился, а Себ лишь чуть нахмурился и прижал котёнка ближе, будто подтверждая, что всё на своих местах. — Я так и знал, — прошептал финн с улыбкой. — Ты просто притворяешься ворчуном. До Нового года оставалось совсем немного времени, и в этот момент блондин был уверен — у них уже есть всё, что нужно. Ёлку они наряжали медленно, без спешки, как будто старались растянуть этот вечер подольше, чтоб насладиться моментом и вдохнуть в полной мере наступающий праздник. За окнами было темно и тихо, снег падал лениво и редкими хлопьями, а в квартире пахло хвоей и мандаринами.  Кими сидел на полу рядом с коробкой украшений, перебирая шары и гирлянды, а младший стоял рядом с ёлкой, придерживая и периодически поправляя ветки, хмурясь и бормоча что-то про то, что она опять перекосилась. Дождик устроился неподалёку, внимательно наблюдая за каждым движением, будто происходящее было не просто игрой, а чем-то крайне важным, тем, что нельзя было упускать из виду маленьких глазок. Гирлянда уже светилась мягким, тёплым светом, отражаясь в стеклянных шарах, и ёлка постепенно приобретала законченный вид. Райкконен протянул Себастьяну очередное украшение, тот аккуратно повесил его и на секунду задержал взгляд, словно не желая признаваться в удовольствии от процесса. Дождик тем временем начал проявлять всё больший интерес, особенно к длинной серебристой мишуре, свернутой кольцом на полу. Она блестела, шуршала и выглядела слишком заманчиво, чтобы просто быть оставленной в покое. — Даже не смей, — сказал Феттель автоматически, заметив, как котёнок приближается. Малыш замер. Посмотрел. Хвост дёрнулся. И, разумеется, через секунду он уже был рядом с мишурой. Старший засмеялся и потянулся за «дождиком», собираясь повесить его на верхние ветки, но в этот момент Себ отвлёкся — гирлянда запуталась, и он начал разбираться с проводом. Этого оказалось достаточно. Раздался лёгкий шорох, быстрый, почти незаметный, а потом финн вдруг понял, что мишуры на полу больше нет. — Подожди… А где дождик? Младший медленно повернул голову. Малыш сидел чуть в стороне от ёлки, слишком спокойно, с выражением полной невиновности. Серебристая мишура исчезла. Немец почувствовал, как внутри резко холодеет. — Нет, — сказал он глухо. — Нет, нет, нет… Мужчина присел рядом с котёнком, быстро осмотрел пол, заглянул под ветки, но «дождик» словно растворился. Второй тоже сел, уже без улыбки, и осторожно взял котёнка на руки. Маленький мяукнул и попытался вывернуться. — Он мог… Себ, он мог это съесть. Себастьян резко выдохнул и посмотрел на котёнка, не скрывая испуга и злости, смешавшихся в голосе. — Ты это специально сделал? — выпалил Феттель, почти сразу жалея о сказанном. — Ты что, издеваешься надо мной? Дождик смотрел на него широко раскрытыми глазами и молчал. Дальше всё происходило рывками, как будто кто-то перематывал плёнку слишком быстро.  Куртки наспех, ключи, переноска, хлопок двери.  Младший сидел в машине, уставившись в одну точку, руки дрожали, хотя он старался держаться. Кими вёл машину молча, слишком сосредоточенно, но время от времени бросал короткие взгляды — то на переноску, откуда доносилось тихое, жалобное мяуканье, то на человека, держащего его. — Всё будет хорошо, — сказал Райкконен наконец, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Это просто мишура. Мы вовремя. Немец кивнул, но оставил без ответа. В голове снова и снова прокручивался момент — собственные слова, резкие и несправедливые, и страх, от которого сжимало грудь. В клинике было ярко и холодно. Запах антисептика раздирал воздух, прорезая каждый вдох, а ожидание казалось бесконечным. Дождика забрали на осмотр. Феттель остался сидеть на стуле, сгорбившись, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки. Мужчина злился — на себя, на эту дурацкую мишуру, на то, что вообще решил её достать. Старший сел рядом, молча положил ладонь ему на колено. Тот не отдёрнул руку. — Я на него наорал. Спросил, сделал ли он это специально. Как будто он понимает. Как будто это не моя ответственности. Финн слегка сжал его ладонь. — Ты испугался, — сказал он. — Это нормально. Когда врач вышел, всё разрешилось неожиданно просто. Оказалось, что Дождик действительно умудрился проглотить кусочек мишуры, но она была тонкой, мягкой, без острых краёв. Никаких повреждений, опасности тоже не было — мишура выйдет естественным образом, котёнок под наблюдением, всё в порядке. Немец выдохнул резко и глубоко, будто только сейчас позволил себе дышать. Домой они вернулись уже за полночь. Ёлка всё ещё стояла посреди комнаты, недонаряженная, гирлянда продолжала светиться, словно ничего не произошло. Себастьян молча снял куртку, поставил переноску на пол и открыл её. Маленький комочек тут же вылез, потянулся и направился к дивану, совершенно невозмутимый. Феттель сел рядом на пол. — Прости, — сказал он тихо, ощущая жгучее чувство вины. — Я не должен был так говорить. Дождик посмотрел на него, моргнул и шагнул ближе, утыкаясь носом в его ладонь. Кими улыбнулся. Мишуру они больше не доставали. Ёлку закончили наряжать без неё, однако зеленая красавица все равно выглядела очаровательно. Когда свет выключили, в комнате остались только огоньки гирлянды, тихое дыхание котёнка, две души и спокойствие, которое наконец вернулось.