Чёрный вечер, белый снег

Вдруг метелица кругом; Снег валит клоками; Чёрный вран, свистя крылом, Вьётся над санями; Вещий стон гласит печаль! Кони торопливы Чутко смотрят в темну даль, Воздымая гривы

В.А. Жуковский, баллада "Светлана"

Зима выдалась не в пример суровой. Геральт понял это, когда поутру они с Ламбертом попытались выйти во внутренний двор и, едва открыв двери, вынуждены были тут же их закрыть. Вьюга хлестала по лицу косыми струями мелкого ледяного крошева, ветер перекатывался и зычно пел среди скал, из-за снега видимость сократилась до расстояния вытянутой руки. – Сорок лет таких зим не бывало, – пробормотал Весемир, когда они вернулись ни с чем, – все от глупостей человеческих. – Да причем тут люди? Природа сама прекрасно знает, что к чему, – Геральт отряхнул сапоги и зябко потянул к очагу руки – от холода не спасали даже овечьи перчатки. – Содден… Бренна… – ворчливо загнул узловатые пальцы старик, подбрасывая поленья, которые из соображений экономии пришлось разрубить пополам, – чародеи в пылу разогревали землю так, что плавились камни и испарялись целые озера. Вот и приходится нашей матушке отвергать чужеродное и очищать себя от остатков колдовства такими суровыми морозами. Ламберт, чья челюсть ходила ходуном от холода, согласно кивнул, но встревать не стал. У него всегда была иная стратегия – молчать, соглашаясь со старым ворчуном, а затем поступать по-своему. Они прибыли на зимовку втроем – чудовищно, смехотворно малое количество ведьмаков добралось до родных полуразрушенных стен. После резни в Каэр Морхене слишком многое изменилось, Геральт вспоминал свои разговоры с Престоном Хольтом и, бродя по знакомым с детства пустым коридорам, думал, что это никогда уже не исправить. Дом напоминал полуразложившийся остов издохшей в полях лошади, чьи ребра становятся белее от струй дождя и трущегося о плоть песка. Весемир заботился об этом скелете реликтовых времен и готовил его к зимовке, но в начале семидесятого года его задержали дела, а сейчас, накануне назревающей войны, его несколько раз останавливали по пути то южане, то северяне, поэтому добрался в родные развалины старик слишком поздно. Он не успел заготовить достаточно припасов – дичь, кроме горных козлов, ушла с гор в долины, где было теплее, озеро затянуло толстым слоем льда, он же сковал выходящую и ревущую по камням вниз реку, до ближайшей деревни нужно было идти долго и далеко, к тому же никто не гарантировал, что там ведьмаку продадут хоть что-то съедобное, а не надают затрещин или чего похуже. Трое зимовщиков привезли с собой большие седельные сумки припасов, кое-что нашлось и в кладовой, но в целом ситуация была плачевнее некуда. В коридорах необитаемой крепости царила звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра, проникавшего сквозь древние трещины в стенах, и только главный зал, кладовая, кухня, библиотека и несколько спален производили слабое впечатление обитаемых. Четверо ведьмаков коротали зимние дни за чтением, тренировками и попытками оживить протухшее с прошлого года мясо, ожидая, когда снежная хватка отпустит землю. Что бы там не ворчал Весемир, зима и правда была лютая. – Еды-то – кот наплакал, – заныл Ламберт ближе к ужину, бросив взгляд на почти пустые полки в кладовой. Его вечно недовольное лицо казалось еще мрачнее в тусклом свете очага, – скоро крыс ловить начнем с голодухи, как в старые добрые времена. Весемир лишь устало вздохнул. Годы брали свое, и каждая суровая зима давалась ему все тяжелее. – Будем экономить. Авось, протянем. В конце концов, всегда можно жрать и поменьше, да, Эскель? Геральт, забравшись с ногами в продавленное кресло, молча сидел у окна, наблюдая за тем, как разбушевалась метель. Он чувствовал приближение голода нутром, как предчувствовал, сидя в засаде, приближение чудовища. Хваленая ведьмачья выносливость не давала ему в полной мере ощутить, как ноет желудок и сосет в кишках, но эти ощущения были не за горами. Снег валил стеной, скрывая горные вершины и превращая мир в безжизненную пустыню. Эскель, всегда более склонный к действию, чем к пустым разговорам, встал с лавки, устав переругиваться с Весемиром насчет своего аппетита. – Сидеть сложа руки – не наш метод, я пойду на охоту. Горные козлы должны быть где-то поблизости. Когда я ехал через перевал, то видел с десяток-другой уже на этой стороне. Если сможем засолить мясо, может, и протянем до весны. – Опасно, – буркнул Весемир, оглядывая скудные запасы поленницы. – Опасность – наша работа, Весемир. Да и жрать-то хочется, – Эскель усмехнулся, натягивая на голову меховую шапку и поверх накидывая капюшон. – Вернусь с добычей, не волнуйтесь. Видите, ветер почти утих, там теперь просто снег, а я по местным тропам и вслепую готов бродить. По запаху вернулись или по следам. Теплую одежду они хранили в кухне, как в самом теплом месте, поэтому сборы много времени не заняли. У Геральта Эскель забрал варежки, у Ламберта меховые сапоги, и в таком виде, напоминая медведя чуть больше, чем обычно, ведьмак вывалился за порог, оказавшись по щиколотку в снегу. Геральт проводил его взглядом и крикнул вслед: – Будь осторожен! Эскель кивнул и, перекинув через плечо тяжелый арбалет, всего через пару шагов исчез в снежных завертях. Дверь ведьмаки поспешили захлопнуть, иначе все столь старательно нагнетаемое внутри тепло рисковало отправиться наружу. Как только по примерным прикидкам Геральта Эскель покинул стены крепости, ледяной ветер обрушился на Каэр Морхен всей своей мощью. Потянулись долгие минуты, сливающиеся в часы. Время в стенах Каэр Морхена тянулось вязко, будто холодный мёд, вкус которого от голода был сейчас для Геральта желанен пуще любого другого. Геральт сидел всё на том же месте у окна, где сгущающаяся вечерняя тьма за стеклом давно смешалась с белизной метели, и теперь не было понятно, где заканчивается день и начинается ночь. Мир снаружи утратил очертания, вместе с ним будто расползлась по шву сама реальность. В зале пахло дымом, старым деревом и едва ощутимо гарью – Весемир подкладывал поленья редко, экономно, так что огонь в очаге больше тлел, чем полноценно горел. Хиленькое пламя отбрасывало по стенам смутные отблески, и временами казалось, будто в углу кто-то шевелится, словно тень, оторванная от хозяина. Ламберт, свернувшийся калачиком у стены на широкой лавке, пытался дремать, но каждые десять минут раздражённо ворочался, что-то бормоча сквозь сон и ежась от холода. Голодный, злой, он напоминал пса, которого слишком долго держали на привязи. – Ну и где он, мать его… – проснувшись, пробормотал он вполголоса, когда за окном в очередной раз взвыл ветер. Весемир не ответил. Старик сидел неподвижно, напоминая высеченного из камня идола, на его коленях лежала раскрытая книга из числа библиотечных и воняющих плесенью томов, но глаза не скользили по строчкам — он смотрел в огонь, и в этом взгляде было столько усталости, что Ламберт, открыв было рот, замолчал. Геральт встал, прошёлся по залу, выплескивая нервозность. Шаги гулко отдавались под сводами, когда он подошёл к двери, приоткрыл ее и тут же захлопнул, потому что в проём ворвалась ледяная струя воздуха, обжёгшая кожу. – Не вернётся – пойдём искать, – тихо сказал он, не оборачиваясь. Весемир шумно втянул воздух. – С ума сошёл. В такую вьюгу и сам не найдёшь дороги. Ночью тем паче. – Если не вернётся, – упрямо повторил Геральт, – я пойду его искать. Ламберт буркнул что-то неразборчивое, но без привычного сарказма. Снаружи завыл ветер, ударил в ставни, заставив их дрожать. Геральт вдруг поймал себя на мысли, что звуки эти напоминают ему дыхание чудовища, медленное и тяжёлое. Каэр Морхен дышал вместе с бурей, скрипел, стонал, выл. Старый замок жил своей жизнью, храня в камнях воспоминания о тех, кто здесь пал, и теперь, в долгие зимние ночи, шепча их имена в завываниях ветра. Прошёл ещё час. Геральт стоял у окна и вглядывался в бездну снежной темноты. Ему почудилось, что где-то там, за нагромождением бурого неба и слепящего снега, мелькнула тень: словно человек, несущий на плече что-то тяжёлое. Он прищурился, но мгновение промелькнуло, и всё исчезло. Только снег, снег, снег без конца. – Весемир, – глухо произнёс ведьмак, – если через час не появится, я иду. Старик бросил в огонь полено и тогда, не поднимая глаз, сказал: – Тогда готовься. И не забудь слигу. В такую погоду без неё и шагу не сделаешь. Огонь вспыхнул, отбрасывая на стены длинные тени. Они зашевелились, оживая и насыщая голод, Каэр Морхен снова наполнился шёпотом в пляске бликов и всполохов по неровным камням. Холод подбирался ближе. Время текло. И где-то там, за пределами света, ветер нес шаги. Сквозь вой Геральт услышал скрип снега, проваливающегося под чужой ногой. Он рывком распахнул дверь кухни, жадно втягивая подергивающимся носом запах Эскеля, пробивающийся через мороз. Створка ударилась о стену, и ледяной порыв тут же ворвался внутрь, потушив в очаге половину пламени на сиротливо лежащем отдельно от прочих полене. Воздух наполнился колючим холодом, мельчайшими снежинками и звуком ветра, похожим на крик. Геральт замер на пороге. Сквозь завесу снега, в зыбкой белой мгле, едва различался силуэт – тёмный, массивный, шагавший медленно, будто с трудом переставляя ноги. Эскель брёл, сгибаясь под тяжестью ноши, и только когда до ворот оставалось десятка два шагов, Геральт понял, что на его руках не дичь, а человеческое тело. Выпавшая из рваного рукава рука свисала безвольно, пальцы побелели от холода, на запястье наросла наледь. Геральт выскочил наружу, пробираясь по сугробам, и, подбежав, помог товарищу внести находку внутрь. Дверь захлопнулась с грохотом, ветер, разозлившись, ударил снаружи по камню с новой силой, завывая в трещинах старых стен. Эскель тяжело дышал. Сорвав варежки, он тянул руки чуть ли не в огонь. Лицо его обожгло морозом, губы потрескались, ресницы покрылись инеем, а волосы обмерзли и свисали сосульками вдоль лиловых щек. – Не козёл… человек… – выдохнул он, сжимая и разжимая пальцы. – Лежал у перевала. Почти занесло. Думал, мёртв. Геральт и ринувшийся помогать Ламберт уложили незнакомца на пол, у очага. Плащ Эскеля, которым он был укутан, обледенел, ткань хрустела под прикосновением. Геральт присел, осторожно развернул ее и увидел замерзшего мужчину без малейших признаков сознания. На нём была тёмная рубаха из плотного шёлка, дорогая, тонкая и не походящая на дорожную одежду. На вороте переплеталась простенькая вышивка золотыми нитями; на груди нашлась застёжка с выгравированным знаком солнца, частично затертым от соприкосновения с телом, но всё ещё узнаваемым. На бледной, почти прозрачной коже от пальцев Геральта оставались розовеющие следы, черные растрепанные волосы оттаяли и показали легкую седину на висках. Резкие черты лица, породистые, словно вырезанные из камня, казались Геральту болезненно знакомыми, но ведьмак сосредоточился на том, чтобы как следует осмотреть незнакомца и тем самым оттянуть момент осознания. Даже замёрзшим до состояния ледышки, мужчина сохранял тот едва уловимый отпечаток власти, что не исчезает ни во сне, ни на смертном одре. – Дышит, – прислушиваясь, сказал Геральт и почти прильнул щекой к груди незнакомца. – Слабо, но дышит. Весемир подоспел с котелком и ворохом старых одеял. Он нахмурился, бросил взгляд на незваного гостя. – Странная одежда для того, кто бродит по перевалам. Не местный. И явно не бедняк. – Я бы сказал, точно не бедняк, – пробормотал Ламберт, присев рядом и коснувшись вышитого узора на черном воротнике. – На дворянина похож. Только вот что эдакому господину делать в горах зимой, да ещё ночью? И на нос его посмотри, ну вылитый же южанин. Эскель устало снял меховую шапку, потёр лоб, надавил пальцами на виски. – Следов рядом не было. Ни лошади, ни повозки, никого другого. Только он. Как будто с неба рухнул. Геральт молчал. Он осторожно сдвинул ворот рубахи, и под ней, на груди, заметил цепочку — тонкую, золотую, с подвеской в виде солнца. «Цель оправдывает средства», – зазвенело в голове. Вокруг словно сами собой выросли гулкие коридоры Стигги, тесная комнатушка, где Геральт, дрожа от усталости схлынувшей схватки, называл Дани сволочью, а тот улыбался, говоря: «что-то ты побледнел, сядь, а то грохнешься в обморок», давила со всех сторон. Седины прибавилось, схуднули впалые щеки, и тоньше стал подбородок, но Геральт и так чувствовал, как знакомо выглядят острые черты и как знакомо зазвучит голос, если мужчина придет в себя и сможет заговорить. Он видел его всего дважды, но каждый раз врезался в рассудок до боли глубоко, и эти эпизоды были чуть ли не первыми, которые вернулись, когда раздавленная и сглаженная Дикой Охотой память вернулась к своему хозяину. Никто из его сотоварищей по зимовке Эмгыра вживую не видел. Геральт исподлобья посмотрел на Весемира, тот ответил коротким настороженным взглядом. – Разбудим, когда отойдёт, – решил он. – А пока его нужно обогреть, и комнату тоже протопить как следует. Только держите мечи под рукой. Такие не блуждают просто так. Геральт кивнул. Огонь разгорелся, отбрасывая по стенам красноватые блики. Каэр Морхен будто затаил дыхание. Тело на полу дёрнулось. Губы незнакомца чуть приоткрылись, и в полутьме раздался хриплый, шумный выдох, будто нечто древнее просыпалось после долгого сна. Геральт поднял взгляд и увидел, что снег за окном наконец-то перестал закручиваться в исполинские вьюжные воронки. – Схожу за дровами, – раздраженно буркнул Эскель, подхватывая из поленницы небольшой топорик, – а то с такими темпами протопки на ночь не хватит. Они уложили незнакомца ближе к очагу, подложив под него старые меха и укрыв всеми возможными одеялами. Весемир, ворча, вылил на тряпку горячую воду из котелка и стал растирать руки мужчины, ноги в домашних шелковых же штанах и лицо, пока кожа не обрела тусклый телесный оттенок. Эскель принес бутыль спирта, смочил им тряпку и поднес к розовеющему лицу, но тот не пошевелился, разве что едва дернулись крылья носа. – Глубокий обморок, – буркнул, глядя на это, старик. –  Или что похуже. Тело реагирует, а сознания нет. Геральт сидел рядом на коленях, наблюдая и удерживая в ладонях аристократическую кисть. Весемир сел рядом с ним, откинул повлажневший ворот рубахи и взглянул на лицо незнакомца при свете огня. Теперь, когда со щек сошел иней, черты стали еще различимее, и в груди ведьмака что-то мучительно кольнуло. Весемир протянул руки и пригладил черные волосы назад, убирая их с лица, чтобы взглянуть на птичий профиль, слишком уж знакомый всему миру по расходящимся тут и там флоренам. – Это Эмгыр вар Эмрейс, – тихо проговорил он, касаясь узловатым пальцем розовеющих скул, – Эскель откуда-то припер нам на кухню нильфгаардского императора. Ламберт вскинул голову. –  Что ты сказал? – Я не ошибаюсь, это он. Император Нильфгаарда. Ламберт коротко присвистнул. – Вот уж кого не ждал увидеть у себя на кухне. Может, у нас ещё Фольтест воскреснет за ужином? Но Геральт не улыбнулся в ответ незатейливой шутке. Он смотрел на лицо человека у огня до рези в глазах, и чем дольше смотрел, тем меньше понимал, как тот мог очутиться здесь, среди гор, за тысячи миль от своей империи, без свиты, без сапог и без сознания. Эскель, вернувшийся со стопкой поленьев и стоявший чуть поодаль, вдруг нахмурился, вдохнул осторожнее, потом ещё раз, медленно. – Чуете? – пробормотал он. – От него... Он сделал паузу, неуверенно покосился на Геральта. – Запах особенный. Не хворь, не кровь, хотя кровь есть, она пропитывает воротник и штаны. Не магия. Весемир скосил взгляд и попутно прощупал ткань, действительно оставляющую на пальцах розовые следы. – Что именно? Эскель смущённо почесал затылок. – Омежий дух, — сказал наконец. — Я чую это наверняка, никогда не ошибался. Слабо, но всё же есть. Ягодами пахнет, сладкими такими. Тишина в комнате сгустилась. Огонь потрескивал. Геральт выпрямился, нахмурился. – Омега? Эмгыр? Эскель кивнул. – Сам не верю. Но никогда запах не врёт, а от кожи все сильнее и сильнее пахнет, он отогревается. Да неужто не чувствуешь? От нас всегда пасет железом и какой-нибудь вонючей дрянью, наши железы как у козлов или собак. Вонючие, с душком. Геральт был не согласен и себя вонючим никогда не считал, но от Эскеля в минуты возбуждения и правда дух валил чуть ли не козлиный. Весемир вздохнул. – Если это действительно Эмгыр, то на его появление не может не быть причины. – Или следствия, – мрачно и в тон ему ответил Геральт. Огонь затрещал громче, сорвав с полена искры. Эмгыр не очнулся. Его дыхание стало ровнее, но веки не дрогнули, и только лёгкая тень трепещущих ресниц над скулами напоминала, что жизнь в нём ещё теплится вопреки обморожению. В бледные пальцы возвращалась кровь, ни один не почернел, и это казалось чудом. – Выбросить его обратно на мороз, да и дело с концом, – недружелюбно прогудел Весемир, уставившись в одну точку перед собой. – Нет уж, – внезапно отрезал Эскель, – я его на себе от самого перевала тащил! Ежели и желаешь совершить убийство, то давай-ка своими руками шею сверни, чтобы по справедливости. Ламберт фыркнул. – Лично мне он ничего плохого не делал. А тебе? – И мне тоже. Разве что Геральту, дык и то… – Ради дочери, – вмешался Геральт сухо, вспоминая горячую ванну, собственные дрожащие руки и боль от вонзившихся в грудь вил. В комнате повисла тяжёлая тишина. – Его будут искать, – проговорил Весемир, скребя пальцами в затылке, – и если хоть одна живая душа узнает, от наших развалин не останется и кирпичика. – А ежели с другой стороны посмотреть, то… – Эскель замялся, подбирая слова. – А ежели с другой стороны посмотреть, он император. Люди ему верят. С ним связаны договора, приказы, жизни. Если мы не выдадим его по первому свистку, тот, кто за этим последует в поисках, не остановится перед разрушением гор. – И если оставить тут, – продолжил Геральт, – то риск тот же, но обратный: кто-то принесёт местным весть, что Нильфгаард у нас на кухне, и тогда нас придут искать с мечом и факелами. – Да кто принесет? Перевал и тропы завалены снегом на месяцы вперед, куда мы отсель сунемся? – Весемир погрел руки у очага и рассеянно посмотрел на узловатые суставы, – он в любом случае с нами надолго. Ламберт усмехнулся: – То есть по сути, куда ни кинь, везде адище. – Не грузи, – брюзгливо сказал Весемир. – Надо решить, что делать сейчас. — Пока что не распространяться, – отрезал Геральт. – Спрячем. Залечим раны, отогреем. И как проснётся... если проснется – будем решать. Я не стану первым, кто попытается выгонять человека на мороз, даже если это император страны, которая воюет с Севером. Ведьмакам родина – Каэр Морхен, а на Каэр Морхен Нильфгаард пока не нападал, у них с Темерией терки и с Реданией. Тем более, что если мы отнесемся по-человечески, он это оценит. Эмгыр всегда платит свои долги честно, хоть иногда и с опозданием. – Тебе жалко? – лукаво прищурился Ламберт, – он тебя, кажется, убить собирался, и Йеннифер до кучи. Геральт скривился. – Я тебе по пьяни рассказывал, чтобы ты об этом трепался? Это наши с ним личные дела. Тем более, вот я, живой стою. И Йеннифер где-то живая мотается… надеюсь. Эскель наклонился над Эмгыром, осторожно поправил меха. – Если он омега, – пробормотал он, словно сам себе, – то это… осложняет ситуацию. – Осложняет? – Весемир с кряхтением встал. – Это уж точно. Ещё не хватало… – он деликатно замолчал, но затем все же добавил, – надеюсь, обойдется. – Скажи спасибо, что не баба, – зевнул Ламберт. – Придется ему комнату выделять отдельную и пайком делиться. И вряд ли он согласится жрать тухлятину. Эскель покосился на него сердито. – Дурак ты. – Зато честный. Геральт сидел молча, глядя на Эмгыра, и думал о том, что не бывает совпадений, когда судьба швыряет под твою крышу недруга, да ещё и в таком виде. Он видел, как на шее Эмгыра скопились капельки пота, как едва заметно дрожали ресницы, но дыхание оставалось ровным, хоть и неглубоким. – Всё, хватит. – Весемир устало потянулся. – Ночь длинная, дел полно. Эскель, протопи большую печь, Ламберт – к лошадям, проверь, как они, погрей и задай корму. Геральт, останься. Раз уж твой знакомец, ты и сторожи. И всем спать. – Как всегда, – буркнул тот, но спорить не стал. Когда шаги остальных стихли в коридорах, в кухне остались только потрескивающий очаг, дыхание спящего и едва слышный посвист ветра в щелях. Геральт подбросил пару поленьев, чтобы тепло не уходило. Он проверил руки Эмгыра – кожа не ледяная, а вполне себе тёплая, на пальцах розовел цвет, медленно возвращаясь из-за грани, когда из тела утекает жизнь. На воротнике засохла оттаявшая кровь, но ни на груди, ни на плечах ран не обнаружилось, а остальное осматривать Геральт не стал. Почему-то ему было страшно приближать момент чужого пробуждения, да к тому же трогать омегу без разрешения казалось чем-то постыдным. На штанах тоже обнаружились большие тёмные пятна, но на ощупь не было ни ссадин, ни ран. Возможно, кровь вовсе была не его, но в любом случае Эмгыр добирался до перевала из последних сил – босые ноги были исцарапаны и стерты почти до мяса. Геральт уложил руку поверх меха. – Ну что, ваше величество, – пробормотал он себе под нос, – если уж вы решили подыхать, то могли бы выбрать место поприличнее. Огонь ответил треском. Глаза слипались. Он боролся с усталостью, пока огонь не стал расплываться в красные круги, а сознание не скатилось в зыбкую дремоту. Ведьмак откинулся к стене, прислонился затылком к холодному камню. Сон подкрался незаметно – лёгкий и неглубокий. Привычка засыпать в любом положении все еще пригождалась ему с неизменностью, которая сформировалась еще в детские годы. Незадолго до рассвета тишину прорезал отчаянный вопль. Глухой, рваный, он тянулся и длился, словно издающий его человек задыхался в панике. Геральт вскочил, схватившись за лежавший на лавке меч, но уже в следующее мгновение понял, что врагов кругом нет, и кричит Эмгыр. Его величество сидел у потухшего очага, прижав одну руку к животу, а другой вцепившись в мех, карие глаза метались в панике, обветренные губы жадно хватали воздух. Он, будто не узнавая мира вокруг, дышал прерывисто, как после долгого погружения. Геральт встал перед ним на колени и осторожно удержал за плечо. – Тише. Ты в безопасности. Это Каэр Морхен. Эмгыр вскинулся на голос, несколько секунд смотрел прямо в глаза ведьмака мутным, лихорадочным взглядом, потом зажмурился и выдохнул, почти с рыданием. – Что я здесь делаю?! К-кто ты?! Геральт подумал, что ослышался, и потому оторопело повторил: – Я Геральт из Ривии. Ведьмак. Эмгыр, ты знаешь меня, я… мы знакомы, черт побери. Эмгыр моргнул. В глазах его метался страх, и сколько Геральт не пытался, не мог разглядеть в нем и толики узнавания. – Я не знаю никакого ведьмака по имени Геральт. И именем Эмгыр я больше не зовусь. Меня зовут Дани, – он посмотрел на свои руки, – Дани из Мехта.