Чёрный вечер, белый снег

Кому из вас удастся до рассвета Снегурочку увлечь любовью, тот Из рук царя, с великим награжденьем Возьмет ее, и лучшим гостем будет За царскими столами на пирах, На празднике Ярилы.

Островский А. Н., Снегурочка

Геральт долго сидел, в полном молчании разглядывая огонь. Но когда скука и тревога овладели рассудком, поднялся, прошёл к ларю у стены и достал оттуда потертый деревянный ящик. – Шахматы, – сказал он, ставя доску на стол. – Остались ещё с тех времён, когда Весемир пытался научить Ламберта думать наперёд хотя бы на два хода. Безуспешно. Эмгыр посмотрел на доску, и угол его рта чуть дрогнул. – Ты играешь? – Когда скучно, – пожал плечами Геральт. – Хочешь партию? – Разумеется. Они расставили фигуры, и Эмгыр сразу убрал офицера и коня, давая сопернику фору. Комбинации разыгрывались неторопливо, Геральт то и дело чесал щеку, задумчиво глядя на доску, делая ходы, от которых Эмгыр неизменно морщился, и спустя десять минут король ведьмака был безжалостно зажат в угол. – Мат, – тихо и как-то даже виновато произнёс Эмгыр, почти из вежливости протягивая сопернику руку. Геральт расхохотался, откинувшись назад. – А я ведь почти поверил, что у меня получится. – Почти, – невозмутимо ответил Эмгыр. – Ладно, реванш в другой дисциплине, – сказал ведьмак и потянулся к другому ящику. – Допустим, шахматы – не моё. Попробуем гвинт. Он выложил карты на стол, привычным движением разложил камни и только потом осёкся, глядя на одну из колод. – Эта, пожалуй, лишняя, – буркнул он, убирая её обратно в шелковый мешочек. Эмгыр поднял бровь. – Почему же? – Боюсь проиграть, она слишком сильная, – лживо съехидничал Геральт. Эмгыр тихо рассмеялся. – Что ж, оставь себе моральное преимущество. Но, кстати, по правилам колод должно быть все-таки пять. И пятая – нильфгаардская. Полагаю, ты не даешь ее мне по той же причине, что час назад Ламберт, сболтнув лишнего, укусил себя за язык. Геральт замер, глядя на него. – Откуда знаешь? В Нильфгаарде гвинт далеко не самая популярная игра. – Я много лет живу на Севере. Или жил, с поправкой на прорехи в памяти, – невозмутимо ответил Эмгыр. – А остальное вполне достраивается логическим путем. Геральт мотнул головой, но улыбнулся, перетасовывая карты. – Значит, всё-таки нильфгаардцы и в карты играют с подковыркой. – Только с достойными противниками. Они сыграли пару партий вничью, третью Геральт с треском проиграл даже с неплохой северной колодой. Карты неплохо помогали скоротать время, но быстро утомляли, и, проиграв еще два сеанса, он запросил пощады. Эмгыр смилостивился, и некоторое время они сидели в приятной тишине, думая каждый о своем. Когда за окном начало синеть, и ветер снова загудел в каменных бойницах, шаги и шум вернулись. Весемир вошёл первым, неся на плече тушу козла, за ним ввалился Ламберт – с ещё одной – и вдобавок связкой мелких заячьих тушек с окровавленными белыми шкурами. – Вот, – крякнул старик, разминая себе утомлённые ношей плечи, – добыча. Сегодня устроим пир. – Или хотя бы нормальный ужин, – добавил Ламберт, бросая добычу на стол, – ваша нильфгаардская светлость умеет готовить? – Умеет, – Эмгыр затянул повыше рукава – Геральт не мог не заметить, что его рубашка удивительно неплохо смотрится на чужом теле, – что будем делать? – Ноги коптить, Ламберт раздует коптильню на заднем дворе. Окорока есть смысл засолить, в кладовке есть бочонок с солью, – принялся деловито раздавать указания Весемир, – из голов и копыт сварим бульон, а остальное запечем в очаге на вертеле. – Мясо без овощей есть вредно, – хмыкнул Геральт, – но выбирать не приходится. Закипела работа. Воздух быстро наполнился ароматом жира и дыма. Эмгыр сходил в кладовую, прикатил бочку с солью и заодно притащил какие-то засушенные пучки, которые висели там еще с каких-то неприлично доисторических времен. Надергав из них резко пахнущей травы, он, поругавшись с Весемиром, насыпал ее и в соль, и в котел, где булькал желтоватый мутный бульон. Вонять козлятиной стало меньше. Геральт крутил вертела в очаге, подбрасывая маленькие полешки и ворочая кочергой нижний слой углей, Весемир и Эмгыр резали мясо на ломти и делали надрезы на козлиных ногах, чтобы соль как следует впиталась куда следует, Ламберт ушел возиться с коптильней, даже Эскель, заспанный и взъерошенный, выбрался на шум и присоединился к бурной деятельности. К вечеру, когда шкворчащее мясо было разложено по мискам, засолка отправилась в кладовую, а коптильню можно было оставить без присмотра, буран снаружи осел окончательно. Небо расчистилось, и на снегу засияли звёзды, холодные, колючие, будто кто-то просеял через сито горсть алмазной крошки. Весемир в последний раз посетил кладовую и притащил оттуда здоровенную бутыль. Янтарный спирт, настоянный на перце и травах, от которого с первого глотка перехватывало дыхание, а с третьего становилось тепло даже в пятках, окончательно примирил голодных ведьмаков с действительностью. Наелись они все более, чем знатно, а мясо, избавившись во время долгого томления на углях от большей части вони, вышло недурным. Геральт чувствовал, как тело наполняется силой, раны в доказательство этому постепенно затягиваются тонким слоем кожи. Эмгыр откинулся от стола и прижался спиной к стене за лавкой, сыто прикрыв глаза. Одной рукой он утер уголки рта одной из тряпок, что остались чистыми после врачевания, а другой слегка ослабил пояс на штанах. – Смотри-ка, ешь ты тоже как настоящий ведьмак, то мало, то много, – миролюбиво заявил Ламберт и икнул, – давайте еще по одной. Завтра, если погода будет хорошей, попробую съездить через перевал до ближайшей деревни и прикуплю у них что-нибудь съестное, и разузнаю насчет выпивки. Душу продам за реданский стаут. – Ишь, губу раскатал, – Весемир хлопнул бывшего воспитанника по плечу, – ну, риски, запретить я тебе не могу, а масло, пиво и крупа с хлебом действительно были бы в тему. – И мед, пожалуйста, если будет, – подал голос Эмгыр, – страсть, как мечтаю съесть что-нибудь сладкое. – Все омеги сладкоежки, – со знанием дела покивал Ламберт, – ладно, поищу мед. Эмгыр закатил глаза на колкость, но смолчал. Кувшин с разбавленной выпивкой опустел быстрее, чем кто-либо успел заметить. Весемир подлил ещё, на этот раз в глиняные кружки и без воды, густая золотистая жидкость заплескалась, щедро источая ароматы перца. – Вот теперь по-человечески, – сказал он, поднимая кружку. – За то, что никто не сдох, хотя, казалось бы, шансы были. – За удачную охоту, – добавил Эскель, щурясь, – и за то, что у нас теперь... одинокий кавалерист. Эмгыр чуть приподнял свою кружку и без тени обиды предложил встречный тост: – За ведьмаков, спасителей моей жизни! Ламберт прыснул, пролив спирт на стол. – Да если бы мы тебя не спасли, Геральт бы весь изворчался. – Я не ворчу, – возмутился Геральт, но голос его был ленивым от тепла и выпивки. – Я комментирую реальность. – Ты ворчишь, – парировал Эмгыр. – А ты быстро осваиваешься, – хмыкнул Геральт, прищурившись. – Осторожнее, а то ещё привыкнешь к жизни без седла и ежедневной горячей ванны. – Пока я сплю под крышей, а не в снегу, меня всё устраивает, – спокойно отозвался Эмгыр. – Хотя признаюсь, не думал, что у ведьмаков такая неплохая кухня. – Это ещё не кухня, это импровизация, – ухмыльнулся Весемир. – Вот когда Ламберт попробует испечь хлеб, вот тогда будет весело. – Один раз, – поднял палец Ламберт, – один раз я немного перепутал закваску с салом, и теперь это все припоминают. – Потому что хлеб был серый, пах горелым мясом и трещал, как скорлупа, – заметил Эскель. – Зато, небось, корочка хрустела, – серьёзно кивнул Эмгыр. – У нас бы... – он замялся, словно споткнувшись о собственную мысль, – ну, где бы то ни было, такой назвали бы деликатесом. Хохот прокатился по комнате волной, даже Весемир не сдержался. – Ладно, – сказал он, – за нас. Выпили снова. Геральт, уже немного покрасневший, подпер подбородок рукой. – Помню, как ты, Весемир, рассказывал, что в молодости в Каэр Морхене дождаться гостей было редкостью, – начал он. – А теперь вот смотри: у тебя в доме сидит человек, который говорит, будто служил то ли в армии, то ли при дворе, а теперь жарит козлятину и смеётся над Ламбертом. – Старею, – вздохнул Весемир. – Раньше ко мне только чудовища в гости заходили. – И женщины, – вставил Эскель. – Женщины тоже были чудовищами, – буркнул старик. Эмгыр, едва не поперхнувшись, вытер глаза ладонью. – Теперь я понимаю, почему вы столько пьёте, – сказал он, просмеявшись. – Это же единственный способ среди вас не сойти с ума. – Не среди нас, – поправил Геральт, – с нами. Раз уж остался с нами – считай, значит, уже ведьмак. Эмгыр усмехнулся. – Не уверен, что мне стоит обижать гильдию своим присутствием. – Поздно, – хором ответили трое, но Весемир промолчал, и Геральт увидел, как он хмурится. Кружки снова опустели и снова наполнились. Ламберт попытался подогреть мясо прямо в очаге и обжёг пальцы. Эскель рассказывал какую-то неимоверно длинную и сложносочиненную байку о лесной дряни, которая обернулась кабаном, Весемир комментировал, что именно такие истории и делают ведьмачью жизнь осмысленной, Геральт сидел, опершись щекой на кулак, и слушал, улыбаясь. К ночи воздух в зале сделался тягучим и сладким от дыма и спирта. Поленья в очаге догорали, отдавая остатки тепла, кружки катились на бок, смех звучал всё реже. Весемир уже давно ушёл спать, пробормотав что-то про “старые кости и молодую дурь”, Ламберт растянулся прямо на лавке, прикрывшись шкурой, и посапывал в такт потрескиванию углей. Эмгыр сидел всё там же, у стены, грея руки о кружку, куда он налил собственноручно процеженный бульон с новой щепоткой трав. Глаза его умиротворенно и лениво блестели. Геральт уже подумывал, не погнать ли всех по кроватям, но тут случилось то, чего он не ждал. – Эмгыр, – тихо позвал Эскель. Тот повернул голову. Эскель сидел напротив, растрёпанный, с красными глазами и мягкой, открытой улыбкой, что появляется у людей под хмельком, позволяющем забыть про всяческую осторожность. – М-м? – Ты... – Эскель поискал слова, но удачных, судя по всему, так и не нашел – ...странный. Вроде человек как человек, но пахнет от тебя так, будто ты не от мира сего. Эмгыр снова хмыкнул, опуская взгляд в кружку. – Это комплимент или оскорбление? – Оба, – совершенно серьёзно сказал Эскель. – И то, и другое. Он чуть наклонился через стол, опершись подбородком о сложенные руки. – Знаешь, ты вообще не похож на тех, кто выживает в снегу или делит кров с ведьмаками, – он поморщился, – тебе бы во дворце жить и на шелковых простынях спать. – Слишком много предположений для моей пьяной головы, – мягко оборвал его Эмгыр. – Лучше скажи что-нибудь попроще. Или спроси, я же вижу, что хочешь. Эскель усмехнулся. – Ну... например, есть у тебя кто-нибудь? Геральт, до сих пор молча наблюдавший из своего угла, приподнял бровь, но не вмешался, решив понаблюдать. Разумеется, у Эмгыра кто-то был: девушка, говорят, настолько похожая на Цири, что даже родной отец не смог их поначалу различить. Неплохое прикрытие для омеги – жена, которая мигом отобьет у подозревающих все вопросы. – Кто-то? – переспросил Эмгыр, чуть нахмурившись. – Кажется, нет. Не помню. – Вот и отлично, – протянул Эскель, не теряя самообладания. – Значит, ревновать некому. Эмгыр оторопело моргнул. – Что? – Шучу, – сказал Эскель, улыбаясь так глупо, что Геральт даже усмехнулся. – Ну... почти шучу. Просто редко встретишь кого-то, кто держится так прямо после раны, холода, голода и двух кружек ведьмачьего пойла. Обычно к этому моменту все спят лицом в столе. – Привычка, – спокойно ответил Эмгыр. – Не могу позволить себе расслабиться. – А зря, – пробормотал Эскель. – Иногда полезно. Особенно, когда рядом те, кто подстрахует. Он чуть потянулся вперёд, будто хотел что-то сказать ближе, и в этот момент их с Геральтом взгляды встретились. Несколько долгих секунд никто не говорил ни слова, но затем Эскель, кажется, так и не уловив намека, сел ровно. – Пожалуй, ты прав, – сказал Эмгыр негромко. – Но расслабляться я начну с утра. Эскель тихо рассмеялся. – Н-не будет меня рядом. Вот и не н-начнёшь. Геральт решил вмешаться, чувствуя, что товарища несет в какие-то совсем уж опасные степи: – Эскель, если начнёшь ухлёстывать за гостем, Весемир тебя самого на жаркое пустит. Ты же знаешь, как он относится к шашням в этих святых стенах. – Ухлестывать? – переспросил Эскель, не оборачиваясь в его сторону и глядя исключительно на Эмгыра. – Мы же просто беседуем. Я наблюдаю. – Ага, наблюдаешь, как кошка за миской, – пробормотал Геральт беззлобно. Что-то ему мучительно не нравилось, но он никак не мог понять, что же именно. Эмгыр терпеливо улыбнулся, не глядя ни на кого из них. – Пожалуй, я пойду спать, пока ваши шутки не стали ещё опаснее. – Поздно, – ответил Эскель, тоже вставая, – я провожу! – Спасибо, эскорт до дверей спальни мне без надобности. Когда дверь за ним закрылась, Геральт, наконец, расхохотался. – Ну ты даёшь. Даже не знаю, кому хуже: ему или тебе. – Мне, – честно сказал Эскель, глядя в пол. – Потому что он… кажется, ему все равно. Неловкая тягостная тишина расползлась по кухне. Только Ламберт во сне слегка всхрапывал, укрывшись шкурой с головой, и Геральт откровенно ему завидовал. Ему бы тоже хотелось сейчас прогнать к черту тягостно ворочающиеся в голове мыслишки. Эскель уставился в кружку. – Хватит, – сказал наконец Геральт. – Не вздумай. – Что? – Эскель не поднял глаз. – Ты понимаешь. Он не какой-то там потерявшийся человек. Сам же видел, как он держит меч, как говорит. Даже если он сейчас ничего не помнит, это не навсегда. Когда зима закончится, всё станет на свои места. А тогда он снова станет… – Кем? – глухо перебил Эскель. – Императором? – Ага, – сказал Геральт после паузы. – Императором. Представь, как изменится его отношение к нам. Особенно, конечно, ко мне, но и к вам тоже. И ещё, если тебе нужно напомнить, Весемир его терпит только потому, что я об этом его, считай, упросил. Но если узнает, что ты... – он замялся, подбирая слово, – привязался, мягко говоря, это кончится плохо. Эскель тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было ни веселья, ни злости. – Я и не собираюсь ни к кому “привязываться”, Геральт. Не бойся. Мне не двадцать. И я помню, что старик омег на дух не переносит. Уверен, что это какая-то мерзопакостная история из юности. – Эскель… – Да ладно тебе. – Он отставил кружку и откинулся, почти ложась на лавку. – Просто, видишь ли, снаружи мне и мечтать нельзя о том, чтобы кто-то из омег даже посмотрел на меня. Не из-за запаха и даже не из-за того, что я ведьмак. Это все из-за моего проклятого лица. Он провёл пальцем вдоль старого шрама, пересекающего щеку. – Для них я чудовище. Даже для тех, кого сам спасал. Понимаешь? Геральт молчал. – А тут, – продолжил Эскель, хрипло, почти шепотом, – зима, стены, ветер воет, и все мы словно от мира отрезаны. Он ничего не помнит. Может, хоть раз за все эти годы мне позволено... просто почувствовать, каково это. Хоть на одну ноченьку. Чтобы кто-то не шарахнулся, не отвёл глаза. Чтобы пожалели, даже если из милости. Или из благодарности, все-таки я его от перевала на своем горбу тащил. Он осёкся, мотнул головой, будто прогоняя пьяную слабость. – Всё. Прости. Я устал. Геральт допил остатки спирта, крякнул в согнутый локоть и тихо сказал: – Жалость – дурная опора. – Я знаю. – Эскель скривился. – Но иногда это единственное, что у нас остаётся. Он поднялся, пошатнувшись, и направился к выходу. На пороге обернулся: – Не выдавай Весемиру. Пусть думает, что я просто спать пошёл вместе с Ламбертом. Геральт кивнул. Когда и за ним закрылась дверь, ведьмак долго сидел в темноте, слушая, как где-то наверху скрипит половица и воет за окном ветер. Он думал о том, что Эмгыр, даже лишившись памяти, все равно сохранил въевшуюся в тело привычку вести себя со всеми одинаково вежливо вне зависимости от ситуации. Еще он думал о том, что если между ними с Эскелем что-то всё-таки случится, Весемир действительно может не простить, и хрупкое равновесие превратится в сущий кошмар. Огонь в очаге догорал, превращаясь в ровное, красное дыхание углей. Геральт взял бутыль, плеснул себе ещё — чуть меньше половины кружки — и залпом выпил. Горло обожгло, и от этого жара, перекочевавшего в грудь, будто стало чуть легче думать. Последние ночи шли удивительно спокойно. Эмгыр, казалось, начал привыкать к холодным стенам и суровой жизни в окружении ведьмаков. Всё чаще он говорил, вмешиваясь в беседы своих невольных соседей, всё реже терялся в своих мыслях, ночами теперь не бредил, не просыпался в поту, не рвался из постели, только иногда тихо стонал сквозь зубы от кошмаров, но быстро утихал. И в этом было что-то тревожное, напоминающее штиль перед бурей. Геральт знал, что память может вернуться внезапно, что в какой-то момент Эмгыр просто проснётся не беспомощным гостем Каэр Морхена, а самим собой. И что тогда делать? Сказать: «Мы чудесно проводили время в пьянках и обсуждении книг, а теперь иди, император, возвращай себе власть и разбирайся один в заговоре, который тебя чуть не угробил»? Или стоит сделать вид, что ничего не изменилось? Он потер виски. Спирт уже почти не грел, только оставлял сухую горечь на языке. Наверху что-то громыхнуло, как будто кто-то опрокинул сундук или ударил дверью. Ламберт заворочался, пробормотал что-то нечленораздельное и снова затих. Геральт выругался, подскочил и, не раздумывая, побежал по лестнице. На втором этаже, в узком коридоре, горел тусклый свет. Одна из дверей была распахнута настежь. На пороге стоял Эмгыр – босой, с взъерошенными волосами, в тонкой рубахе, которая едва держалась на плечах. Его дыхание паром вырывалось в холодный воздух, глаза сверкали гневом. – Убирайся. Сейчас же, – говорил он тихим ледяным голосом. Эскель стоял напротив, покачиваясь, едва держась на ногах. Пахло спиртом, в одной руке ведьмак держал ополовиненную бутылку из лаборатории, а другой сжимал рукоять лампы. – Ну и пойду, – процедил он, грубо дёрнув плечом. – Пойду, раз ты такой. Он попытался выпрямиться, но, стоя почти на пороге комнаты, едва не задел дверной косяк. Геральт подошёл ближе, сжимая зубы. – Что тут творится? – Ничего, – резко ответил Эмгыр, не глядя на него. – Твой друг просто перепутал комнаты. – Ага, – усмехнулся Эскель, горько и зло. – Только не надо меня учить, где и как мне стоять. – Эскель, хватит, – тихо сказал Геральт, подойдя ближе и взяв его за локоть. – Отвали, я сам пойду, – отмахнулся тот, но не вырвался. – Пусти. Эмгыр, всё ещё стоявший на пороге, сжал пальцы так, что побелели костяшки. На его лице не было ни следа страха, только желание как можно скорее завалиться в кровать и что-то вроде хорошо скрываемого презрения. –  Проваливайте оба, и до утра любому, кто попытается сюда ввалиться, я расколочу об голову что-нибудь тяжелое, – пообещал он и, развернувшись, захлопнул дверь. Грохот деревянного засова отозвался в коридоре эхом. Эскель тихо выдохнул и, спотыкаясь, побрел по коридору к лестнице. Геральт молча следовал за ним, придерживая, чтобы тот не навернулся со ступенек. Внизу ведьмак усадил его на кровать в общей спальне, налил кружку воды из кувшина, который Весемир предусмотрительно держал на столе, и поставил перед ним. – Выпей. Эскель послушно сделал глоток, но тут же отставил. – Я просто хотел поговорить, – пробормотал он, глядя в пустоту. – Спросить… ну, неважно. Он даже слова сказать не дал. – И хорошо, – буркнул Геральт, – потому что разговор бы закончился не тем, чем ты надеялся. Либо ты сделал бы что-нибудь непоправимое, либо он привел бы угрозу в действие. Не знаю, насчет битья посуды, но ты видел, какие у него в комнате тома лежат? Давно не получал пиздюлей последним изданием «Военной стратегии» Морвуда? Он опустился рядом, глядя, как пламя в очаге снова набирает силу. – Спи. Завтра всё будет иначе. Эскель не ответил. Только откинулся на подушку и закрыл глаза, бормоча что-то непонятное. Когда Эскель наконец задремал, Геральт осторожно поднялся, погасил лампу и лёг на свою койку. Он долго ворочался, не находя покоя. Мысли путались, будто кто-то переплетал тонкими бледными руками нити в его голове: вспышки гнева, тень Эмгыра в дверях, усталое лицо Эскеля, дрожащие пальцы, которыми тот держался за стол, изливая душу. Всё сплелось в одно, давящее чувство, из-за которого сон пришёл не сразу, но, явившись, не принес облегчения. …в полумраке стояли двое. Он не видел, кто именно, только очертания, тени на фоне света из окна. Один чуть ниже, с безупречно прямой осанкой и холодным выражением лица, другой с лохматыми короткими волосами и месивом шрамов, бугрящихся по щеке и виску. Геральт попытался подойти к ним, но, как это бывает во сне, увяз медленными движениями прямо в густом воздухе. Меж тем двое потянулись друг к другу, рука, несомненно принадлежавшая Эскелю, легла Эмгыру на плечо и осталась там, пальцы стиснули ткань рубашки. Тишина похрустывала треском накрахмаленных простыней, в ней последовало движение, кто-то первым подался вперед, переплетенные руки сжались, соприкосновение губ покрыло крахмальную белизну черными трещинами. Геральт попытался крикнуть, но голоса не было, всё расплылось, как в дыму, и этот дым проталкивался ватными клоками в глотку. Сновидение, безобидное по своей сути, ломило в висках назревающим кошмаром. Эскель целовал Эмгыра, обвивая его руками, тиская и шаря по телу огромными ладонями, а потом Эмгыр, отстранившись, взял Эскеля кончиками пальцев за подбородок и, потянувшись вверх, языком прослеживал бугристые рытвины зарубцевавшейся плоти на некрасивом лице... Геральт проснулся. В комнате было темно и тихо, лишь где-то далеко за стенами выл ветер, навевая висельную тоску. Сердце колотилось слишком быстро, как после боя. Ведьмак сел, взбил подушку, снова улегся, провёл рукой по лицу и выдохнул, перед тем как провалиться обратно в похабный сон: – Проклятье.