Чёрный вечер, белый снег

Слышу гул и завыванье призывающих рогов, И я снова конквистадор, покоритель городов. Словно раб, я был закован, жил, униженный, в плену, И забыл, неблагодарный, про могучую весну. А она пришла, ступая над рубинами цветов, И, ревнивая, разбила сталь мучительных оков.

Н. Гумилев, «Рыцарь с цепью»

Геральт положил перед Эмгыром деревянный учебный меч. Эмгыр посмотрел на него с тем же выражением, с каким смотрят на таракана в супе. – Это несерьёзно. – Все начинают с деревянного. – Мне пятьдесят с лишним лет. Сорок из них прошли с настоящим мечом в руках. – Деревянный, – повторил Геральт. Эмгыр взял предложенное, принял стойку – вполне красивую, привычно Геральт отметил про себя. Хорошая фехтовальная школа, правильные углы, вес распределён, длинные руки ничуть не похожи на крылья мельницы. Потом Геральт атаковал – не в полную силу, треть, может, четверть. Эмгыр оказался на земле быстрее, чем успел понять, что происходит. – Что это было? – спросил он, отплевываясь от жидкого снега – на первую тренировку они вышли во двор. – Ведьмачья скорость, – сказал Геральт. – Встань. Ещё раз. Ты теперь тоже можешь так, нужно растрясти реакции. Эмгыр поднялся. Отряхнулся. Повторил стойку. Снова оказался на земле. – Ты уверен, что я так могу? – спросил он меланхолично у проплывающих над крепостью низких облаков. – Можешь. Иначе не выжить. – Это было издевательством? – Нет. Это первый урок. – Который заключается… прости… в чём? – В том, что ты ещё ни черта не умеешь, а научиться надо как можно скорее. Вставай. На двенадцатый раз Эмгыр поднялся медленнее обычного. На четырнадцатый поднялся и не взял стойку, а просто посмотрел на Геральта с ненавистью. – Ты злишься, – заметил Геральт. – Нет, – сказал Эмгыр, у которого в глазах прекрасно читались мечты о палаче, шибенице и расплавленном олове для ведьмачьей глотки. – Злишься. Вижу по плечам. – Я не злюсь, — сказал Эмгыр с таким ангельским спокойствием, что стало понятно: злится страшно. – Я анализирую. В чём моя ошибка? Геральт немного подумал. Как объяснить то, что ты делаешь на голых инстинктах, человеку, который привык учиться из книг? – Ты думаешь, – сказал он наконец. – А надо не думать. – Блестя-а-аще. Ты венец педагогического дара! Все преподаватели Оксенфурта сейчас подавились своими мантиями. – Разозлись на меня и попробуй еще раз. Постарайся выключить голову и довериться телу, ведь ты умеешь фехтовать, движения въелись в мышцы, позволь им действовать автономно, без участия головы. На двадцатый раз Геральта хорошенько вытянули по хребту деревянным лезвием, а на двадцать пятый они провели, крутя мечами, целых две минуты непрерывного боя, после чего меч Эмгыра разлетелся в щепки, и пришлось прерваться, чтобы взять новый. Теперь распорядок дня выглядел весьма своеобразно: с раннего утра они фехтовали, причем, Геральт и Эскель сменяли друг друга, чтобы попеременно тренировать атаки и защиты, используя свои сильные стороны, перед обедом Эмгыр вместе с Геральтом носился по лесу и по скалам, чтобы развивать чутье и выносливость, после обеда следовал сон и занятия магией, а вечер отдавался под прыжки на козлах и отработку изученного утром. Ночью Эмгыр, обложившись книгами, читал, наслаждаясь своим ночным зрением без помощи лучин и свечей. Знаки, причем, вышедшие за границы основного числа, давались ему лучше всего. Эскель вёл теорию – терпеливо, с пергаментами, выдержками из книг и схемами, все честь по чести. Эмгыр слушал, запоминал, воспроизводил устно без единой ошибки. Практика была другим разговором. – Ты сжимаешь руку, – объяснял Эскель, – не снаружи. Изнутри. Вот здесь. – Он ткнул себя в переплетение вен на предплечье. – Отдельно знаки у тебя получаются очень хорошо, но нужно уметь делать это одновременно с мечом. Твоя ошибка в том, что ты изначально научился правой рукой, но тут либо переучиваться фехтовать на левую, либо знаки перемещать в левую ладонь. Давай, ну же. У тебя больше нет права ошибаться так сильно, времени на исправление нет. Эмгыр сжал руку. Во всяком случае, попытался. Ничего не произошло. – Ещё раз. Представь, что ты выталкиваешь что-то. Волну. На высоком лбу залегла глубокая складка. Пройдя через Испытания, омега определенно помолодел, но в моменты особого напряжения прежние морщины, выдавая истинный возраст, проступали на его лице. Свечка на столе неуверенно мигнула. – Хорошо, – осторожно сказал Эскель. После той ночи, о которой они больше даже не заикались, он все никак не мог понять, как Эмгыр к нему относится, и потому проявлял чрезмерную бережность в общении. – Не ври. – Немного… хорошо. – Насколько хорошо должно быть? Эскель продемонстрировал: Аард снёс свечку, подсвечник, ещё один подсвечник, кувшин с водой и Геральта, который некстати зашёл за кувшином. Геральт врезался спиной в дверной косяк и выругался. – Примерно так. Эмгыр посмотрел на свою руку. Потом на Геральта, растирающего спину. – Мне потребуется время. – У нас есть только весна. – Обнадёживает. На двадцатый день упорной практики кувшин с водой улетел в стену и разбился. Эмгыр смотрел на черепки долго, нечитаемо, а потом развернулся к Эскелю и толкнул его Аардом в грудь так сильно, что ведьмак сделал несколько шагов назад. Омега заложил правую руку за спину, закрыл глаза, и над его левой ладонью расцвел восхитительный огненный цветок с очерченными лепестками. Сноп искр поднялся к потолку, Эмгыр хмыкнул и процедил: – Понятно, – сквозь зубы. Геральт проснулся в третий раз за ночь от шелеста страниц. Эмгыр сидел у стола со свечой и читал. Бестиарий, здоровенный, потрёпанный, с рисунками на полях, покоился перед его сложенными руками, рядом лежали ещё три книги и листок с заметками, исписанный мелким нильфгаардским полууставом. – Ложись спать, – пробормотал сонный ведьмак. – Сейчас. – Ты это говоришь уже пять часов кряду. – Здесь про альпов написана полная чушь, – не поднимая головы, сообщил Эмгыр. – Тот, кто это писал, явно никогда с ними не встречался. Вот смотри: он утверждает, что альп не переносит чеснок, но при этом в следующем абзаце описывает встречу на чесночной грядке, которая закончилась тремя трупами, и не делает никаких выводов. – Эмгыр. – Что? – Ложись спать. – Ещё страница. Геральт, проклиная себя, выбрался из теплого гнезда под одеялом встал, взял бестиарий и закрыл его. Эмгыр поднял на него взгляд. – Я страницу не запомнил. – Я помню. – Ты сейчас злишься? – Нет, – сказал Геральт. – Я сплю. И ты тоже. Альпы, бруксы и упыри подождут до утра. Утром Эмгыр продолжил читать, безошибочно открыв книгу на той же странице. Геральт это видел и ничего не сказал. О теории ведьмачьего предназначения Эскель говорил вынужденно и с видом человека, которого ведут на казнь. – Ведьмак не имеет политических убеждений, – говорил он в пространство, демонстративно не поворачиваясь к Эмгыру. Высказывание приобретало четкие очертания парадокса, стоило только разок краем глаза взглянуть на слушателя. – Понял. – Ведьмак служит тому, кто платит, вне зависимости от стороны конфликта. – Понял. – Ведьмак не вмешивается в войны между людьми. – Понял. – Ведьмак… – А если я скажу, что понял всё заранее, мы можем перейти к следующей теме? – спросил Эмгыр. Эскель наконец посмотрел на него. – Не-а. Не можем. Потому что ты понял слова, а не суть. – И в чём суть? Будь нищим, служи тому, у кого есть медяк, не вмешивайся в людские разборки? Каждый тезис мимо! – Суть в том, что ты всю жизнь был именно тем, от чего ведьмак должен держаться подальше: интриги, войны, власть. У тебя рефлекс, понимаешь? Ты видишь конфликт и наметанным глазом политика немедленно начинаешь определять, какая сторона выгоднее. Пауза. – Это не рефлекс, – сказал Эмгыр. – Всего лишь здравый смысл. – Для императора – да. Ведьмаку такой роскоши не положено. Эскель дрался с Эмгыром почти каждый день в конце утреннего спарринга и поначалу выигрывал быстро и без усилий. Потом чуть медленнее, потом через усилия. Эмгыру хорошо удавалось отбивать атаки и крутить пируэты, но вот атаки были медленные, и пробиться сквозь оборону даже со вспомогательным кинжалом ему не удавалось. Впрочем, иногда он все же доставал противника длинным полуторным мечом, и каждый такой раз отмечался особо, как настоящий успех. Получив по ребрам, Эскель остановился. – Хорошо, – сказал он, потирая бок. – Ты специально пропустил. – Нет. – Ты постоянно врешь. – Немного, – согласился Эскель. – Но следующий не пропущу. Встань в стойку. Заново! Обещанный удар пропустил Эмгыр и снова оказался на полу. Лежал, глядя в потолок – из-за весеннего дождя они перекочевали во внутренний тренировочный зал – и молчал. – Ты опечален? Злишься? – Анализирую. – Это значит «посмотрите, как я открыто и величаво страдаю, не быть мне настоящим ведьмаком». – Это значит – дай мне встать и объясни, что я сделал неправильно. Эскель протянул руку и помог ему подняться. Объяснил. Эмгыр слушал без единого лишнего движения, а выслушав до конца, он атаковал снова и опрокинул Эскеля на лопатки. Первая охота на нежить была неудачной1, они с Геральтом перелопатили ближайшее болото вдоль и поперек, а вот на второй раз повезло, и на рассвете им попался утопец, одинокий, выбравшийся на берег раньше времени. Это было слишком просто: Эмгыр убил его с первого же удара, всадив меч в надутый тиной и жижей живот. Потом стоял над телом и смотрел. – Всё в порядке? – скорее по привычке, чем из надобности отсекая уродцу когти для алхимического запаса. – Вполне. – Первый раз всегда… – Геральт, – сказал Эмгыр очень терпеливо, – я убивал людей. А еще пытал всячески и отправлял на плаху. В том числе и знакомых тебе. – Это другое. – Знаю. – Омега наконец поднял взгляд. – Удивляет другое: во мне совершенно ничего не изменилось. Я ожидал чего-то. Пафоса, наверное. Или… знаешь, это чувство судьбы, предназначения, которое тебя ведет. Оно было со мной в молодые годы, но уже давно я не слышал его голоса. – Никакого, – согласился Геральт. – В лучшем случае следующий контракт. – Это и есть ваша философия? – Она самая. Эмгыр кивнул. – Тогда пойдем обратно в крепость, у меня сапоги промокли. Дождь начался ещё ночью и к утру не думал останавливаться. Для охоты Геральт разбудил Эмгыра в темноте, за два часа до рассвета, пнув ногой край лежанки. – Подъём. Одевайся не тепло. Эмгыр поднялся без слов – за недели учёбы он научился не тратить утренние силы на разговоры. Натянул рубашку, штаны, сапоги. В таком виде они шерстили болото, в таком виде вышли на Мучильню. Дождь встретил их холодной пригоршней воды в лицо. И тогда Геральт приказал: – Побежали. – Куда? – Никуда. По кругу, до тех пор, пока я не скажу стоп. Эмгыр посмотрел на него. Потом на едва различимую кашеобразную тропу, залитую темной водой. Потом снова на Геральта. – Хорошо, – сказал он и побежал. Поначалу это было даже терпимо: тело грелось от движения, дождь казался просто неудобством, никак не пыткой. Эмгыр бежал ровно, не теряя темпа, сохраняя дыхание, и через первые полчаса позволил себе усмехнуться: всего-то бег под дождём, за свою жизнь он видел вещи и похуже. Геральт сидел на камне, завернувшись в плащ. Через час рубашка Эмгыра промокла насквозь. Через полтора сапоги начали хлюпать при каждом шаге, и это был отдельный маленький ад, потому что холодная вода при каждом толчке плескалась внутри и стекала между пальцами. Небо посерело, потом посветлело до чего-то мутного, водянистого, что нельзя было назвать рассветом. – Продолжай, – сказал Геральт, когда Эмгыр поравнялся с ним в очередной раз. – Я и не останавливался, – сухо откликнулся тот. Ещё через час Геральт встал. – Стой. Эмгыр замер. Дождь лупил его по лицу, по плечам, вода стекала с волос за шиворот. Он дышал ровно несмотря на лихорадочное сердцебиение и полыхающие огнем щеки и смотрел на Геральта с выражением человека, ожидающего объяснений. – Теперь спарринг. – Сейчас? На скалах? – Сейчас. Эмгыр вынул из перевязи меч. Оглушительно заскрежетало сталкивающееся лезвиями железо. Бой затянулся. Геральт не давал передышек, только короткие остановки, чтобы поправить хват или указать на ошибку, и сразу кинуться с новой атакой. Эмгыр работал молча, челюсть его была сжата, на лице царила сосредоточенность. Скользя плоскими подошвами по грязи, он упал четыре раза, поднялся четыре раза, но на пятый остался лежать чуть дольше, уткнувшись щекой в мокрый камень, и это лишнее мгновение Геральт осек приказом: – Вставай. – Пошел к лешему! В полдень Эскель приполз к ним на тропу с корзинкой хлеба и миской с варёным мясом. – Обед, — сказал он, поставив всё на край плоского камня. – Убери, – потребовал Геральт. Эскель унес снедь, ничего не сказав, хотя выражение лица у него было красноречивое. Эмгыр проводил еду взглядом, повернулся к Геральту, отбивая атаки почти машинально. – Это тоже часть обучения? – На Пути не будет горячего обеда по расписанию. Привыкай. – Понял, – сказал Эмгыр, подставив Геральту подножку, и в голосе его не было ничего, кроме равнодушия. Это было хуже, чем если бы он возразил. К вечеру дождь наконец прекратился, но одежда всё равно не успевала просохнуть – Геральт гонял его от спарринга к пробежкам и обратно, не давая даже перевести дух. – Ты не замёрз? – Замёрз. – Но не умер. – Пока, как видишь, жив. – Ведьмак умеет терпеть холод. – Я терплю, — сказал Эмгыр с той невозмутимостью, которую Геральт начинал находить слегка пугающей. Ночью он не дал ему спать. Каждые полчаса заходил в комнату и поднимал: то на пробежку, то на упражнения со знаками, то просто заставить встать, постоять, убедиться, что тело, забывшееся краткой дремой, не успело расслабиться. Эмгыр выполнял молча, но лицо его постепенно приобретало тот особый неподвижный вид, который бывает у людей, когда внутри идёт работа на износ, в то время, как внешне ничего показать нельзя. На рассвете второго дня – мутного, снова дождливого – он стоял во дворе в стойке и смотрел на Геральта с ненавистью. – Снова? – Снова. Что-то в уголках узких губ дёрнулось. – Ты знаешь, — сказал Эмгыр, и голос его был совершенно ровным, – я управлял империей и вёл войны, я знаю, что такое не спать трое суток перед кампанией. Я умею терпеть. – Знаю, – сказал Геральт. – Поэтому ты здесь, а не сдался на первом часу. Бери меч. Длинные пальцы стиснули рукоять. Они дрались два часа. Потом ещё целый час Геральт заставлял омегу работать со знаками одновременно с фехтованием, и это выходило скверно. Эмгыр ошибался, промахивался, падал лицом в грязь, поднимался, сжимал зубы, начинал снова. Йеннифер порой выглядывала с балкончика у своего окошка, раздосадованно пожимала плечами и уходила обратно в комнату. Там она спала, читала, ела и вновь засыпала, восстанавливая зверски подорванные Испытанием силы. – Стоп, – сжалился Геральт наконец. Эмгыр опустил меч. Дышал он тяжело – это тоже было что-то новое, в последние дни дыхание у него почти не сбивалось. – Завтрак? Последовала долгая пауза. – Нет. Пожалуй, откажусь. – Тогда вперед по тропе, бегом марш. Что-то с треском сломалось. Сначала Эмгыр просто остановился и замер посреди двора, так и не сделав следующего шага, потом медленно повернулся. В глазах у него было что-то, чего Геральт раньше не замечал: не злость, не усталость, что-то глубокое, как черный болотный затон в стоячей воде, что прорвалось сквозь двое суток молчаливого терпения. – Геральт. Голос был тихий и ровный, до странного ровный. – Я потерял всё. Геральт не ответил. – Годы. – Эмгыр стоял совершенно неподвижно, и только пальцы на рукояти меча побелели. – Я двадцать лет строил власть, добивался этого, понимаешь? Не получил по праву рождения, не унаследовал, хотя родом из великой династии. Выстраивал по камушку, интригами, по головам шел, и думать приходилось на порядок быстрее других желающих. Это был я! Это то, чем я был! – Эмгыр… – Умолкни. Ты обрёк меня на мутации и стерильность – и я принял это, смирился, так как выбора не было, потому что иначе я был бы мёртв. Я обрекаю себя на нищету, на голод, – последовал короткий взгляд туда, где на каменном парапете могла бы стоять миска с обедом, – на холод. Я принял это. Я потерял дочь и трон, и я не знаю, найдём ли мы её, я не знаю, что осталось от моей империи. Я память потерял! Куски меня все еще лежат где-то в темноте, и я не знаю, что там, и, может быть, не хочу знать, потому что некоторые вещи лучше не помнить, чтобы не захлебываться от отчаяния. Вы изнасиловали меня, все трое, лишили даже безусловного права на достоинство. И я хожу с этим каждый день, и все мои силы каждое утро, уходят на то, чтобы смотреть вам в глаза и вести себя нормально, не убивать никого, не кричать, делать то, что ты говоришь, хотя мне хочется совершенно другого! Руки у него дрожали. – Я справлюсь со всем этим. Я непременно справлюсь, потому что у меня нет иного выбора и потому что есть Цири и потому что есть ты… б-будь ты проклят! Но всех мыслимых богов ради, Геральт, будь милосерден. Дай мне время, просто немного времени, чтобы стать тем, кем я должен стать. Не гони меня так, как будто я уже готов, потому что я не готов. Я все ещё я, как бы ты не пытался выжечь меня отсюда каленым железом. Я старый, прежний, мне нужно время, чтобы перестать им быть, – голос его сорвался. – Дай мне время! Я человек! Геральт сделал шаг к нему, но это было ошибкой. Эмгыр отступил на полшага, почти шарахнулся с угловатой резкостью, лицо его стало подобно опущенному забралу шлема. – Эмгыр, – сказал Геральт, с осторожностью протянув вперед руку. – Бери меч, – приказал омега, собирая мокрые волосы налобной повязкой, которую он теперь всегда таскал на запястье. – Я не буду… – Фехтуй. Бейся со мной. Или я найду кого-нибудь другого. Геральт взял меч. То, что началось потом, не было похоже на спарринг. Спарринги в первую очередь выстраивались на идее контроля и напоминали закрепление славно изученного урока. Это было совсем иное. Эмгыр атаковал так, словно за плечами не было двух суток без сна и еды, без отдыха и тепла. Словно всё это время тело копило не усталость, а чистую концентрированную ярость, которая нуждалась в выплеске. Геральт отступал, блокировал, пытался найти ритм и не находил, потому что ритма не было, он уступил место злому напору. Эмгыр дрался, как озверевшее бешеное животное, как медведь-шатун, которого подняли из берлоги посреди зимы, обрекая на голодную смерть. Первый настоящий удар, который Геральт проворонил, пришёлся по плечу, вскользь, но ощутимо хрустнуло что-то внутри состава, кожаный наплечник треснул под натиском лезвия почти пополам. Ведьмак сделал шаг назад, закрылся от молниеносной атаки, которая была направлена прямо в горло, и тут же Эмгыр, пригнувшись, врезал ему по бедру. Полуторный меч летал в его руках с такой легкостью, что можно было принять его за зерриканский кинжал. Геральт поставил блок, пошёл в контратаку, и Эмгыр не отступил: встретил, принял удар на гарду, гневно щелкнул зубами и толкнул так, что Геральт потерял равновесие на мокром камне и еле удержался на ногах. Они дрались молча. Эмгыр дышал тяжело и неровно, на щеках горели пятна, глаза были сухие и очень темные, почти черные – такими раньше они бывали, Геральт успел заметить, когда ему было совсем плохо. Движения у него были грубые, без изящества, без аккуратности нильфгаардской школы, которая то и дело проглядывала во время долгих ведьмачьих уроков. Ярость, настоящая, с самого дна души, которую он держал в кулаке все эти недели и которая наконец перестала слушаться узды, перевешивала навыки. Геральт пропустил удар по запястью и только чудом остался при руке. Меч вылетел и звякнул о брусчатку. В следующую секунду он стоял, прижатый к стене, и лезвие у его горла было совершенно неподвижным. Эмгыр смотрел на него, и красная пена оседала в глубине его зрачков. Потом он опустил меч, отступил на шаг, потом ещё на один, сел прямо на мокрые камни двора, не выбирая места, просто сел, потому что ноги перестали его держать. Голова опустилась на скрещенные руки. Геральт потёр запястье, бестолково потоптался, сел рядом – тоже на мокрые камни и тоже не выбирая места. Молчали долго. – Ты победил, – сказал наконец Геральт. Эмгыр не ответил, плечи его вздрогнули то ли от смеха, то ли от всхлипа. – Два дня без сна и еды, и ты меня опрокинул. Урок мне, урок тебе. – Это была пытка. – Прости. Иначе никак, у нас очень уж сжатые сроки. Эмгыр поднял голову и посмотрел на него долго, с тем выражением, которое Геральт так и не научился читать – слишком уж много всего отложилось, как наслоения в янтаре или яшме, в красивом лице за пятьдесят лет. Одних только Испытаний было недостаточно, чтобы человечность покинула пожелтевшие глаза и изменился надменный изгиб губ. – Нельзя было сказать мне об этом заранее? – Нельзя. Нужно было, чтобы ты почувствовал. – Ты мог бы предупредить, что это закончится... так. – Мог, – согласился Геральт. – Но тогда ты бы терпел. Конечность мучения дарит надежду, ты вполне в состоянии стиснуть зубы и стерпеть все, что угодно. А мне нужно было, чтобы ты сломался, восстал, как феникс, и озверел. – Это педагогический метод? В какой методике он закреплен? – Весемир меня так учил. Всех нас. И вот, мы выжили, живы до сих пор, хотя остальной наш курс… сам же видишь. – Весемир – скотина. – Возможно. – И ты тоже. – Безусловно. Они сидели на мокрых камнях. Где-то над крепостью разошлись тучи, и в прогал между ними пролезло бледное весеннее солнце. – То, что ты сказал… – начал Геральт. – Не надо, – перебил Эмгыр. – Надо. – Нет. – Голос вновь выровнялся, но зазвучал живее, – я сказал то, что сказал, это правда от первого до последнего слова, с ней я живу, с ней и умру. Но я не хочу сейчас говорить об этом, сейчас нет на это никаких сил. Геральт кивнул. – Тогда пойдём. Поешь, поспишь, завтра продолжим. Эмгыр встал, поднял меч, посмотрел на Геральта снизу вверх. Они были одного роста, но что-то в этом взгляде было именно таким. – Завтра я тебя опрокину на лопатки. Сначала здесь, а потом на постели. И трахну так, что имя свое забудешь. – Попробуй, – ухмыльнулся с азартом Геральт. – Не «попробую». Опрокину. Они пошли в крепость. Солнце снова мигнуло из-за туч и сердито спряталось. На следующий день дождь превратился окончательно, и пригретая солнышком трава принялась с энтузиазмом пробиваться меж каменной серости, жадно питаясь воздухом и талой снежной водой. Весна вступала в свои права.