Чёрный вечер, белый снег

Неизвестность — хреновая штука.

Можно гадать до бесконечности,

но обычно все догадки рушатся прахом,

потому что ты всё равно не готов

к тому, что тебя ждёт.

Алексей Пехов, «Страж»

Было дружбой, стало службой,

Бог с тобою, брат мой волк!

Подыхает наша дружба:

Я тебе не дар, а долг!

Не взвожу тебя в злодеи,–

Не твоя вина – мой грех:

Ненасытностью своею

Перекармливаю всех!

Марина Цветаева, «Волк»

– Геральт, ну хватит уже. – Пошел к черту! – Не очнется. – Очнется. – В книге сказано: сутки, а он валяется уже дольше. Да остыть небось успел… в плане, ну… ты понял. – Не трогай! Рука Эмгыра свешивалась со столешницы вправо, и кончики пальцев мотались, не доставая до пола. Рана на шее перестала напоминать о себе чем-либо, кроме огромного шрама-полумесяца, но на этом добрые вести себя исчерпывали. После первого этапа Испытания Травами человек должен был прийти в себя, чтобы позволить оценить его психическую сохранность. А Эмгыр в себя никак не приходил. Геральт вылил ему в лицо ледяной воды, отхлестал по щекам и ущипнул всюду, где можно и где нельзя, но это не помогало. Лицо, чье выражение было далеким от сонной безмятежности, оставалось неподвижным, веки смеженными, а с губ едва-едва срывалось теплящееся на них дыхание. – Его нужно где-то похоронить. – Эскель устало прижал руки к вискам и застонал – два дня без сна и пищи дались ему тяжело, – не сжечь, а именно закопать, чтобы если когда-нибудь нас с тобой возьмут за жопу, мы смогли хоть место указать, так мол и так, помер смертью хра… – Заткнись, Эскель! Закрой рот! Геральт подошел к столу, постучал стеклом, переливая жидкости. – В пособии… нет, вон в том… – Пожёванном? Братец, я не уверен, что ему можно верить, это неканоничное дополнение маэстро магии Га… – Срать я на это хотел. Там сказано, что если испытуемый не приходит в себя, значит, у его тела просто нет на это сил. Нужно погрузить его в глубокий искусственный сон с помощью настройки фенхеля, вытяжки из турина и паров туйона. И как можно скорее применить целительную магию. – Нет у нас магии! – Значит, – Геральт с силой опустил руки на столешницу, сжал пузырек, – вали искать и без мага не возвращайся. Иди в ближайшую деревню, а там хоть сновидица, хоть алхимик, хоть бабка-повитуха. – Ты с ума сошел, братец, вот что я тебе скажу. Там снова погода портится. Геральт обернулся от стола, взглянул на Эскеля. Челюсть его ходила ходуном, под глазами залегли черные синяки. – Плевать я хотел на погоду. Ты не понимаешь? – Я понимаю, что ты умом тронулся на почве любви. – Причем здесь любовь?! – пустая склянка все-таки лопнула в руках, ведьмак рассеянно отряхнул руку от осколков, равнодушно выдавил каплю крови из пореза на ладони, – умрет он – умру я, что здесь сложного, Эскель? А я не хочу так умирать. Не хочу, чтобы он из-за нас умирал, да к тому же так ужасно! Геральт и сам понимал, что со стороны выглядит жалко. Тень сочувствия то и дело мелькала в глазах Эскеля и была унизительной, но выбирать не приходилось. – Ладно, ладно, пойду. Возьму Василька и постараюсь поскорее. – Хватит… – Что?! – Это не я сказал! Они столкнулись у Альберта локтями и боками. Эмгыр опять сипел – видимо, все-таки что-то Геральт срастил ему в горле неправильно, но глаза его были открыты, а губы шевелились. – Хватит… орать… Геральт схватил омегу за плечи, дернул к себе, прижал к груди. В полумраке – огонь в камине догорел, масло в фонаре тоже иссякло, через крошечные окошки под потолком не пробивалось ни капли света, потому как их завалил мокрый февральский снег – он увидел, что и без того отдающие золотом глаза Эмгыра стали полностью желтыми. – Геральт… прав... – почти не щурясь в темноте и едва ворочая языком, пробормотал омега, рассматривая свои руки удивленным взглядом, – нужен сон… – Но ты же только что проснулся! – недоуменно попытался возразить Геральт. От недосыпа и усталости в его голове мысли плясали, как целая стайка танцовщиц в Храме Великого Солнца на день летнего равноденствия. – Сейчас начну… терять сознание. Голова его была холодна, как лед, глаза то и дело закатывались, меж век мелькали мутные белки. – Геральт, собирай состав. Я сейчас вскипячу полынную настойку, как раз в спиртовке только на один раз и осталось. Воняло так резко, что прошибало носы. Жирный конденсат скапливался на стенках колбы, а затем горячий воздух выталкивал оседающие капли в пробирку. Геральт смешал несколько травяных настоев, Эскель добавил туда дерущую горло полынь. – Слезы не текут, – задумчиво прошептал Эмгыр, прикасаясь к своим щекам. Глаза его действительно оставались сухими. – А ведь у человека текли бы, – шмыгнул носом Эскель, наливая получившееся месиво в глубокую ложку, – пей. Лязгнули по олову зубы. – Г-г-гадость, – от горечи у омеги аж начала ходить ходуном челюсть, из-за чего внезапно откуда-то вылезло заикание, – нет бы опиумной настойки, она хотя бы сладкая. – Откуда тебе знать? – Геральту хотелось плакать от тревоги и смеяться от радости, что хотя бы сейчас он видит Эмгыра перед собой живым. – Я несколько раз ее пил. Когда подрался с Вильгефорцем и сломал руку… – язык омеги начал заплетаться, – когда родилась Цири… когда… Голова его ничком опрокинулась, Геральт поднес к темной щели меж губ пальцы, почувствовал ровное дыхание и удовлетворенно кивнул. – Если просыпается, что вряд ли – слишком уж истощился, – Эскель распустил закатанные рукава, – дай еще ложку. Нельзя, чтобы он бодрствовал. И старика не подпускай. Дежурь, короче, братец. Вместо ответа Геральт потянулся обнять его и на мгновение уткнулся лицом в широкое плечо, без слов выражая благодарность. Время застыло. Замерло, как муха в янтаре. Геральт не знал, день снаружи или ночь, потому что снег пошел стеной и завалил два крошечных окошка под самым потолком. Было холодно, но невозможно сходить за дровами, голодно, но без шансов утолить это чувство. Как только Геральт, совладав с собой, открывал засов и делал шаг за порог, тревога поводком смыкалась на горле и дёргала его обратно. Он топил воду Знаком и пил ее, слив в ту же чашу, из которой смачивал спящему Эмгыру губы. От ледяного саднило горло, воспалились от недосыпа глаза, Геральт потерял счёт часам, хотя поначалу пытался делать зарубки. Казалось, что не омега сейчас пребывает в стазисе, а дремлющий над его телом ведьмак. Летаргия – коварный сон без возможности пробудиться, то и дело пугал Геральта своей безмятежностью. Поддаваясь невротическому желанию удостовериться в том, что Эмгыр жив, ведьмак часто наклонялся к его губам и прислушивался, чтобы уловить неглубокое дыхание. В конце концов заболела спина, и тогда Геральт просто забрался на стол, лег рядом, обвивая спящее тело руками, и пристроил голову на его груди. Лихорадочная спешка, в которой Геральт выгнал Эскеля, схлынула, ощущение летящих с бешеной скоростью мгновений отправилось следом. Геральт дышал, дремал, просыпался, гонял по кругу одни и те же мысли, мочился в небольшую пустую амфору в самом дальнем углу, пил ледяную сырую воду, понемногу разбирал пальцами грязные колтуны в омежьих волосах. Когда ему начинало казаться, что они оба умерли и похоронены в лаборатории под землёй, он щипал себя за руки и бил по лицу, от чего начинали гореть щеки. Время не текло. – Ты видишь сны? – спрашивал надорванным голосом Геральт, когда Эмгыр своей неподвижностью терял человеческие черты, – наверное... солнечный жаркий Нильфгаард, да? Белые дома, чистые прямые улицы и тенистые аллеи, переулки, где продают специи, огромный рынок... я в жизни не ел таких шикарных абрикосов и персиков, как на столичном рынке, – пальцем ведьмак гладил впалую щеку, – твой прекрасный дворец с золотой крышей. Знаешь, на севере поговаривали после битвы при Бренне, что Эмгыр переплавил свою золотую крышу на монеты? Пожалуйста, не умирай, я хочу знать, правда ли это. Пожалуйста… ты слышишь? Я тебя умоляю! – он начинал плакать, затем становилось стыдно, и слезы вставали в горле комом сырого теста, – или тебе снится Цири? Наша... твоя дочь, я так давно её не видел и так соскучился. Если тебе снится Цири, расскажи мне о ней. А, может, твоя берлога в лесу? Оборотни видят волчьи сны, так значит ли это, что тебе снятся сны ежиные? Проснись, пожалуйста, и расскажи мне, каково это – спать и видеть сны. Лицо Эмгыра не двигалось, глаза не метались под веками, не дрожали пальцы. – Мы поедем с тобой в Нильфгаард, и ты проведешь меня по всем своим любимым улицам. Ты будешь читать мне стихи, восторгаться статуями... я буду рад идти рядом и слушать тебя. Лишь бы только ещё хоть раз услышать тебя! Мертвые не слышат, мертвые не имут сраму. Застывшие между жизнью и смертью – тоже. Ночи тянулись вязко, кто-то намеренно растягивал время пружиной, вот-вот готовой сорваться и впиться металлом в кожу. Геральт почти не двигался. Он обессиленно сидел на краю стола, опершись локтями о край, иногда менял позу, иногда вставал, чтобы пройтись туда-сюда, но всякий раз возвращался обратно. Он не ждал ответа и всё равно продолжал говорить: бессвязно, сердито, иногда гневно, иногда оправдываясь. Обещал вещи, которые не имели никакого смысла, ругался, уговаривал, грозил, что если Эмгыр умрёт теперь, это будет крайне неуместно, смешно и глупо. Иногда он клал ладонь Эмгыру на грудь, чтобы чувствовать крохи тепла, и держал так долго, слишком долго, будто пытался удержать его здесь чисто физически. В такие моменты словесный поток иссякал, и Геральт сидел, глядя в одну точку, пока в голове не становилось совсем пусто. Под утро второго или третьего дня в щели между камнями прокрался свет. Сначала он был серым, почти незаметным, потом стал резче, холоднее и вдруг брызнул в глаза, заставив Геральта поморщиться. Он даже не понял сразу, что рассвет уже здесь, пока не услышал шаги. В дверь грохнули кулаком раз, другой. По камню дробно застучали каблуки. Эскель вернулся. Геральт поспешил поднять засов, и вместо сырой затхлости внешнего коридора в лицо ему пахнуло морозом, конским потом и цветами. Сиренью. И крыжовником. Йеннифер ринулась в комнату так стремительно, что Геральта снесло с ее пути. Пару раз крутанувшись на месте, чародейка деловито прошагала к столу. Ничуть не смущаясь, ничему не удивляясь и особо ничего не спрашивая, она взялась пальцами за веки Эмгыра и растянула их в стороны. Светло-желтые круглые радужки на абсолютно красных белках выглядели болезненно. Капилляры полопались, образовав сеточку кровоподтеков. – Коновалы, – констатировала Йеннифер, крепко взялась маленькой ладонью за бледное плечо, – перевернуть помогите. Пользуясь помощью ведьмаков, она осмотрела Эмгыра с ног до головы, затем, видимо, удовлетворившись, ушла к лабораторному столу – изучать пергаменты и нюхать пробирки. – Йен… – попытался было позвать ее Геральт, но на него так шикнули, что желание лезть под горячую руку мигом испарилось. Эскель выглядел измотанным. От него разило, дорожная грязь покрывала штаны, он поминутно зевал. – Свалилась, как снег на голову, – через очередной зевок, показывая зубы, протянул он, – проклятущее место, и шагу не ступить, чтобы не угодить под какого-нибудь самодовольного брюнета. – Ты доехал до деревни? – Доехал. Там из магичек была повитуха столетняя, так что мимо. Поехал дальше, сбился с пути, Василек чуть ногу в барсучьей норе не сломал, и тогда пришлось повернуть назад. Погода испортилась… – Не оправдывайся. Йеннифер принялась бормотать себе под нос, делая какие-то резвые и рваные пассы руками. – Ехал, ехал, думал, что все, замерзну, и вдруг белая кобыла в темноте. Догнал – ба, да это ж Йеннифер. В смысле, верхом на кобыле. Чародейка яростно зыркнула от стола, но промолчала, увлеченная бессловесным колдовством. – Я все по пути вывалил. И про вампира, и про вино, и про нас, и про память. Она сказала, что искала Эмгыра все это время, но решила встретить после зимовки тебя, чтобы вы искали вместе. Мол, в Нильфгаарде кромешный кошмар, и она едва ноги унесла, и якобы Цири без Эмгыра вам не видать, я дальше уже не разобрался. – Тебе нужно поесть и поспать. – Знаю. Сейчас. Любопытно просто страсть как. Йеннифер отряхнула ладони, склонилась над грязным пергаментом и перевернула его. Потом еще раз и еще, но уже недоуменно. – Это все?! Все, что вы сделали? Коновалы! – Он жить будет? Чародейка зло зыркнула через плечо, цокнула языком. – Пока что пациент скорее мертв, чем жив. Я попробую это исправить, но одной будет нелегко. Мне нужна помощь Весемира. – Это исключено. Из-за него все и случилось. Опиленные ноготки нетерпеливо прошлись по краю столешницы. – Испытание Снами – это весьма непростой ритуал. Человека нужно ввести в транс, но при этом он должен иметь возможность говорить. Именно этот этап делает из вас ведьмака в полной мере на уровне тела. Он же и стерилизует окончательно. Это магия, древняя, сложная. – А без него никак? – Ты знаешь, что никак. Размягченную глину следует обжечь в пламени, расплавленный металл погружают в ледяную воду. Сейчас, если Эмгыра разбудить, он не сможет ходить, очень быстро утратит способность говорить, а через сутки умрет от кровоизлияния вот сюда, – палец постучал по выпуклости разглаженного сном лба, – правильно, что вы не дали ему бодрствовать. – Неужели ты не справишься сама? – Геральт готов был заломить на груди руки и бухнуться перед чародейкой на колени, хотя щеки его горели от стыда. Йеннифер самодовольно вздернула остренький носик. Выглядела она тоже уставшей и помятой с дороги, однако знакомая решимость пропитывала ее черты. – Смогу. И принялась командовать: – Эскель – спать. Геральт – здесь должно быть теплее и светлее, тащи дрова. Мне потребуется еда, много еды. Кое-что найдется в моем дорожном мешке, но постарайся раздобыть мяса и немного вина. Потом ты сможешь поспать, но я вскорости вас разбужу, нужна будет помощь. Перед тем, как спать, дай Эмгыру еще ложку вашей этой снотворной дряни, чтобы он не проснулся, пока я буду готовиться. Закипела работа. Йеннифер двигалась по лаборатории уверенно. Единожды обойдя ее и заглянув в каждый угол, она моментально присвоила пространство себе. Сначала беспощадной рукой был наведен порядок: чародейка смахнула со стола стеклянные осколки, отодвинула грязную посуду, выстроила склянки так, как ей было удобно. – Так, – буркнула она, не оборачиваясь, – вы всё это сделали зря. – Что именно? – осторожно спросил Геральт, подкладывая дрова в камин. Огонь нехотя разгорался, сырые поленья гудели. – Почти всё, – отрезала Йеннифер. – Но это еще ладно, все-таки результата добились. Но что бы вы делали без меня? Испытание Снами должен проводить друид, а не ведьмак с сомнительным пособием. Да его же мыши погрызли. Она вытащила из сумки свёрток и разложила его содержимое. На стол легли мешочки с травами, костяные иглы, тонкие серебряные пластины, исчерченные рунами. – Друид работал бы с телом грамотнее, чем чародей. Их учат чувствовать, где жизнь ещё течёт, а где уже начинается распад, и потому больную плоть следует отсечь. И с рассудком та же история. Вопреки всеобщему заблуждению, сны – не потеря сознания. Это путь, с которого легко не вернуться, путь тысячи дорог. Йеннифер наклонилась над Эмгыром, положила ладонь ему на затылок, пальцы зарылись в волосы. – У него уже начались мутации костного мозга, – сказала она с досадой. – Соки тела бурлят, отсюда и жар. Связи перестраиваются, гормональная система дезориентирована, тело не понимает, в каком состоянии ему закостенеть. Чародеи проходят через что-то подобное, Тиссая посвящала меня в подробности процедуры, но все равно есть ощутимая разница. – Это плохо? – Геральт аккуратно присел на край стола, – мы его не переморозили? – Это опасно, особенно для омеги. Их гормональный фон и без того нестабилен, а вы ещё добавили нагрузки. Хотя работала проделана большая… не хотелось бы напортачить. Она выпрямилась и раздражённо вытерла руки. Эскель, устроившийся было на лавке, приподнялся: – Йен, а течки у него потом будут? Или все, финита? Вопрос повис в воздухе. Йеннифер повернулась медленно и посмотрела на него холодно. – Если ты задашь еще хотя бы один тупой вопрос мне под руку, – сказала она с родной и знакомой Геральту надменностью, – будут у тебя. Я обеспечу. Потом кивнула в сторону шеи Эмгыра, где ниже и левее шрама темнела метка со следами зубов Геральта. – Одной, как я погляжу, было более чем достаточно, – добавила она. Геральт смутился. – Это не… – Не оправдывайся, – отрезала Йеннифер. – Ты никогда своего не упускал. Мы не виделись всего-то пару лет, и вот ты для меня потерян. Она снова занялась приготовлениями, проигнорировав, как Геральт буркнул себе под нос «вообще-то почти пять». – Если всё пройдёт правильно, тело стабилизируется, и течки станут мягче. Если нет, он либо сгорит, либо останется живым лишь формально. Тем хуже для нас всех. – Полумеры меня не устраивают, – тихо сказал Геральт. – Меня тоже, – отозвалась Йеннифер. – Поэтому здесь должно быть тепло, светло и тихо. И неплохо было бы помолиться. Ты теперь, небось, в Великое Солнце уверуешь? После завершения суеты, когда чародейка села читать, голова Геральта сама клонилась к груди, и в конце концов он, устав бороться со сном, прилег рядом с Эскелем и намертво уснул под мерный храп. Йеннифер не будила их. Она прозрачной тенью скользила по лаборатории, что-что смешивала, колдовала – сквозь сон Геральт чувствовал, как мелко подергивается медальон на груди. Иногда чародейка садилась передохнуть и что-нибудь пожевать, не глядя зачерпывая содержимое большой тарелки. Ни Геральт, ни Эскель не проснулись, когда Весемир снова принялся колотить в дверь. Йеннифер некоторое время препиралась со стариком, приоткрыв дверь на ширину конского волоса, а затем, видимо, утомившись от дискуссий, просто заперла ее и заколдовала ее так, чтобы не проходил звук из внешнего коридора. Когда все было готово, чародейка поменяла местами пробирки, убрала лишние треноги и выставила одну большую колбу с чем-то иссиня-фиолетовым возле головы Эмгыра. – Проснись, – приказала она, прошептав длинную сложную фразу на Старшей Речи. Проснулся Геральт. Сонно потянулся и перевернулся на другой бок в волнах тепла от камина Эскель. Эмгыр поднялся и сел, сложив под себя ноги. Глаза его оставались закрыты. – Кто ты? – на лбу у Йеннифер взбухли тонкие прожилки, взгляд ее метался между огромной раскрытой на пюпитре книгой и листком исписанного мелким убористым почерком пергамента. – Человек, – Эмгыр шевелил губами, не меняя притом выражения лица, – сын Фергуса и Ассирэ, Эмгыр из рода Эмрейсов. – Ты спишь сейчас и видишь первый сон, – тонкие пальцы шелохнулись, посылая волну воздуха, насыщенного фиолетовыми искорками, – о чем этот сон? Глазные яблоки не шелохнулись под веками. Геральт подался вперед, стараясь двигаться незаметно, чтобы не отвлечь Йеннифер. Хотелось пить, но любопытство пока что казалось сильнее. – О перерезанном горле моей матери, о пытках моего отца. – Ess’na aen… va’esse dh’oine. [Расскажи мне подробнее], – приказала Йеннифер, перелистывая лист своего фолианта. – Все давно прожито. Все забыто. – Однако ты видишь сон. – Мать моя, императрица Ассирэ, лежит на деревянном полу, раскинув руки. Кровь ее разливается толчками и пропитывает щели между досками, но щели эти хорошо просмолили, и это липкое, красное льется по полу. Отец мой, император Фергус, глядя на это, молчит. Он пытается откусить себе язык. Он уже смирился со смертью жены и с тем, что умрет сам. Мальчик, маленький мальчик, сидит в углу родительской спальни, рядом с ним стоит чародей. Эмгыр замолчал. Каменная неподвижность его тела, но, что было еще более заметно, лица, выглядела пугающе. Геральт, наблюдая в ярком свете от золотого шара, повисшего под потолком, не находил в этом облике ничего живого. Едва заметно шевелились губы, не трепетали веки, не сдвигались щеки, не расходилась сеточка морщинок. – Что дальше? Эмгыр молчал. – Я приказываю, расскажи, что будет дальше, – Йеннифер вновь осыпала его искрами, на сей раз золотыми, – это сон, сны не тревожат душу и не бередят раны. – Ты лжешь, чародейка, – Эмгыр резко наклонился, вытянув вперед руки. Послышался скрежет металла о камень, и Геральт понял, что Йеннифер заменила кожаные ремни на вполне себе тяжеловесные цепи, которые давали прикованному к столу человеку сохранять относительную подвижность тела, но не встать. Кандалы плотно обхватывали запястья омеги, но руки его все равно потянулись к лицу женщины. – Откуда тебе знать, кто перед тобой? – с опаской переспросила Йеннифер. По лицу ее было видно, что Испытание совсем не по плану, – ведь ты спишь. – Даже во сне наш рассудок продолжает работу. – Расскажи мне дальше. – Чародей жжет мое тело пламенем, от которого нет избавления. Одной рукой он мучает меня, а другой – моего отца, пока мать моя издает последний хрип и скребет ногтями по полу. Юбка ее ночного платья окровавлена, – тяжелая челюсть дернулась, – отец молчит, я вижу по его лицу, как ему больно, мир вокруг багровеет, мне чудятся языки пламени и запах горящих волос. Я заставляю себя стиснуть зубы, я не должен кричать, отец не должен знать, что мне больно. Верхняя губа поползла вверх, обнажая неровные крупные зубы. Эмгыр зарычал, вскинул руки к лицу, коснулся свисающих вдоль лица грязных волос. – Чародей мучает отца. Отец начинает кричать, его лицо исполнено страдания, а мое сердце – жалости, и я не могу удержать слез. Тогда, испытывая жалость к своему единственному ребенку, отец ободряет меня, хотя голос его дрожит. Чародей вспоминает о мальчике. Пальцы с короткими ногтями впились в кожу на щеках с такой силой, что из полумесяцев царапин начала сочиться кровь. – Как мне больно! Мне больно! Мальчик кричит и катается по полу, его крик срывается на визг! Больно! Вой прорезал царившую доселе и прерываемую лишь негромкими голосами тишину. Эскель подпрыгнул от неожиданности, врезался локтем в горячую каминную решетку, зашипел, выругался от боли. Геральт яростно шикнул на него. Однако все явно шло наперекосяк, и сохранить позиции наблюдателя представлялось решительно невозможным. Продолжая кричать уже на родном языке, Эмгыр одной рукой царапал свое лицо, а другой, превозмогая вес цепи, снова потянулся к Йеннифер и на сей раз схватил ее за рукав дорожного платья. В руке его затрещала ткань. – Что ты сделала со мной?! Ведьма! Ведьма!! – взревел Эмгыр, почти встав на колени. Тело его неестественно изгибалось, крошево камня, стертое металлом, сыпалось на пол. – Опять чудовище! Опять больно! Не хочу! Прекрати! Йеннифер в ужасе метнулась к колбе и отворотила ее кран. Содержимое полилось по кожаному жгуту Эмгыру в руку, куда глубоко входила игла. Некоторое количество зелья успело уйти в тело, но затем омега, не открывая глаз, вырвал иглу. Брызнула веером кровь. – Lhûr vaen sîan! [Усни без сновидений!] – рявкнула Йеннифер, резво отпрыгнув подальше от стола и хлопнув в ладони. Эмгыр рухнул ничком, с деревянным звуком врезавшись затылком в столешницу. Тогда чародейка без сил опустилась в кресло, придвинутое к столу, и всплеснула руками. – Все без толку! – Йен… Геральт выбрался из своего угла, разминая затекшие плечи. – В чем сложность? Что пошло не так? – Ему пятьдесят. А должно быть пять! В худшем случае десять. – Чародейка раздраженно растерла пальцами виски и лоб, – груз пережитого слишком велик. Будь это другой, любой другой человек, наверное, я бы справилась. Но конкретно этот человек, – интонация ее становилась все более недовольной, и недовольство это было адресовано Геральту, – слишком много пережил. Потерял родителей, причем, ужасно, – она принялась загибать пальцы, – потерял человеческий облик и временно – рассудок. Потом дочь и жену. Потом… ай, к черту. Геральт, милосерднее будет свернуть ему шею и закопать под розовым кустом, чем пытаться продрать взрослое закостеневшее в пережитой боли сознание через дебри воспоминаний. – Так делали с каждым из нас. – Вы были детьми, баран! Да и к тому же половина в этом же зале и умерла. Травмы, которые провоцируют на излишние эмоции, отсекаются, как ветки молодого дерева. А здесь… надо резать по живому. Видишь, к чему это приводит? Мы еще до Цири не дошли. И, как я понимаю, вы здесь добавили в копилку общего дела. – Добавили, – Геральт потупился, вспоминая разговор на конюшне, – но неужто больше ничего сделать нельзя? Йеннифер взглянула на него оценивающим взглядом исподлобья. – Насколько крепка ваша связь? – Каков критерий оценки? – Боль его ты в состоянии почувствовать? – О да, – подал голос, напоминая о себе Эскель, – он в обморок грянулся, когда было Испытание Травами. – А слабее? Сильную боль чувствуют даже те, чья связь еще не успела укрепиться. Геральт вспомнил ноющий от пореза кухонным ножом палец, когда Эмгыр сердито дул на ранку, и кивнул. – Ты можешь попытаться провести Испытание сам. Возможно, это все испортит, и ваша связь порвется, но что нам терять? – Вероятно, тот факт, что я буду страдать, нас не остановит? – Я тебя уверяю, страдать ты будешь в любом случае. И сам дурак, но нужно же как-то выйти из этой патовой комбинации. На прекрасное лицо Йеннифер наползла тень. – Вечером накануне той ночи, когда он исчез, мы играли в шахматы. Я почти выиграла, теснила его в самый угол доски, и только лишь потому, что голова его была занята чем-то совсем другим. – Почти? – Мы согласились на ничью, когда впереди оставался только пат. Эмгыр пожелал мне доброй ночи и попросил поскорее выздоравливать, чтобы мы смогли приступить к работе. Сам остался сидеть, думал о чем-то. Полагаю, что о Цири. Чародейка утомленно вздохнула. – Я собираюсь немного подремать, а потом мы продолжим. Пока я буду спать, изучи мои инструкции и вот этот манускрипт. – Весь? – Геральт оглядел книгу толщиной в добрый кирпич. – Нет, там страниц сто, не больше. Я сделаю закладки. Прошло всего-то два часа перед тем, как Геральт, стоя перед столом слева и наблюдая за руками Йеннифер, которые она поместила с двух сторон от головы спящего Эмгыра, собрался с духом и произнес: – Ты спишь и видишь второй сон. Поведай мне о нем. Эмгыр приподнялся на локтях. Царапины на его щеках покрылись корками, местами все еще сочилась сукровица. Вместе они благополучно продрались через кораблекрушение, где в черной бездне бушующего моря и гнева сгинула брошенная за борт Паветта. У Йеннифер не было ни толики удивления на лице, брови Эскеля уползли куда-то к волосам. Прошагали, неся в груди жаркую боль, сквозь сгоревшую и разрушенную Цинтру, шли дальше и дальше, пока содденская земля вспучивалась под каблуками и ввысь поднималось оскверненное магией небо, скользили по щиколотку в крови на поле Бренны. Эмгыр начал метаться по столу на пятом сне. Йеннифер устала, ее пальцы мелко тряслись, по лицу было видно, что боль заломила запястья. Геральт, как заведенный, продолжал, поглядывая в пергамент и стараясь не обращать внимания на звяканье металла, говорить и задавать вопросы. Он узнал достаточно о заговорах и интригах, был перенасыщен бормотанием, стонами и криками, а конца и краю снам не предвиделось. Метания были вызваны тем, что они наконец-то добрались до самого больного. Лицо Эмгыра скривилось, глаза снова задвигались из стороны в сторону, когда с губ его стали слетать слова воспоминаний о Цири. – Девочка, моя дивная девочка, – говорил он, бросаясь то влево, то вправо, и Йеннифер стоило больших усилий удержать его голову на месте, чтобы она не покидала полупрозрачную магическую сферу. – Ее сразу же забрали... она родилась, так долго, так больно, и ее даже не дали мне на руки… повитуха отняла ее и унесла прочь, чтобы показать королеве… я ждал и ждал, и никого не было рядом. Короткие ногти отчаянно скребли по камню, оставляя на нем едва видимые полосы. – Я встал, хотя мне было больно, и отправился искать. По моим ногам текла кровь, я думал, что сейчас растеряю кишки, но шел, держась рукой за стену. Йеннифер побелела от усталости. Напряжение исказило ее черты, глаза почернели, запав глубоко в глазницы, нижнюю губу чародейка прокусила и теперь поминутно слизывала кровь. Эмгыр дернулся всем телом и резко втянул воздух, выныривая из-под поверхности темной воды. Цепи звякнули, но он уже не пытался вырваться. Голова его запрокинулась, зубы разомкнулись, и слова посыпались без пауз, сливаясь в кашу. – Бреду по коридору, – сказал он. – Узкому, как горло бутылки, стены давят со всех сторон. Камень мокрый, под ногами скользко. Я знаю, что впереди она. Я всегда это знаю. Йеннифер сделала знак Геральту: продолжай. В мутном воздухе сферы, колыша волосы Эмгыра, бродили яркие вспышки разрядов, похожих на маленькие молнии. В воздухе пахло полынной горечью. – Открываю дверь, – голос Эмгыра стал ниже, – вижу Цири. Маленькую, ей не больше пяти. Она стоит спиной, в рубашке до пят, босая, волосы распущены. Мы заплетали ей косы вдвоем. Зову, она не оборачивается. Пальцы его сжались в кулаки. – Между нами встаёшь ты, ведьмак. Ты берёшь её на руки, как будто так и должно быть. Она тянется к тебе, смотрит прочь, ты же вовсе не смотришь на меня, никогда не смотришь. Я опоздал. Геральт пошатнулся, но Йеннифер с силой топнула каблуком по камню, не позволяя отступить. – Что ты чувствуешь? – Страх. И стыд. Потому что я рад, что ты её уносишь. Потому что я знаю, что с тобой ей будет лучше. И за это я ненавижу тебя сильнее всего. Эмгыр тяжело дышал, грудь его ходила рывками, морщины разгладились. – Довольно. Есть и другие сны, там нет ни Цири, ни коридоров. Руки, множество рук, они повсюду. Ты знаешь, о чем я говорю, тебе тоже это снится. Йеннифер резко втянула воздух сквозь зубы, переступила с ноги на ногу. Магическая сфера дрогнула и пошла рябью. – Дальше. Эмгыр не ответил. Его лицо успокоилось и даже как-то неуловимо помолодело, дыхание стало ровным и спокойным. Глаза под закрытыми веками перестали двигаться. Кисти разжались и бессильно легли на камень ладонями вниз. – Эмгыр? – позвал Геральт, делая шаг вперед, откидывая пергамент и нависая над столешницей. Тишина была плотнее пропитанной гноем ваты. Йеннифер медленно стиснула пальцы, стряхнула с них остатки магии. Сфера рассыпалась блеклыми искрами и исчезла. – Всё, – сказала она глухо. – Он прошёл. Добрался до предела и дальше не пошёл, – чародейка устало оперлась ладонью о стол. – Вопрос: вернется ли? От меня это больше не зависит. Геральт стоял, не дыша. Оставалось последнее. – Vatt’ghen, ess’na aen va’esse: vaedh ess tu. [Проснись и расскажи мне, кто ты.] Мгновение – и ничего не произошло. Геральт уронил налившиеся усталой свинцовостью руки, склонил голову и зажмурился, глотая стон. – Vatt’ghen! Еss’na aen va’esse: vaedh ess tu! [Проснись! Расскажи мне, кто ты!] Ничего. А затем его руки коснулись теплые пальцы. Исподлобья засверкали золотом кошачьи глаза с булавочной головкой зрачка. – Геральт, не плачь, – совершенно нормальным голосом сказал Эмгыр, беря его за запястье, – я жив. Солнцем заклинаю, поцелуй меня и дай воды. – К черту… – Йеннифер рухнула, каким-то чудом угодив задом не мимо кресла, – я величайшая чародейка отсюда и до самого Офира! Эскель, неси вино, пиво, спирт! Я буду праздновать!