Колыбельная Ноября

      Почему мужчина?       Этот вопрос преследовал его в те немногие минуты, когда страх и ярость отступали, уступая место холодному, аналитическому ужасу перед тем, что он натворил. Он мог бы выбрать женщину. Куртизанку, даму из света, которая смотрела бы на него с подобострастием или скрытым презрением к его положению. Это было бы проще. Более понятно. Более… нормально. Измена — да. Но не извращение. Не плевок в лицо всему, что они с Ричардом пытались построить из обломков.       Но он выбрал мужчину. Молодого, красивого, полного слепого восхищения. Почему?       Ответов было несколько, и все они были правдой, и все — отравленной.       Первая причина — стратегия удара. Он хотел ранить Ричарда в самое сердце их новой странной реальности. Женщина была бы просто изменой. Мужчина — был отрицанием самой сути их связи. Это был жест, говоривший: «То, что между нами — не свято. Не уникально. Это просто еще одна услуга, которую можно получить на стороне. Ты не особенный. То, что ты мне даешь — не исключительно». Он хотел свести их сложный, мучительный, выстраданный танец власти и доверия к банальной похоти. Осквернить это. Потому что его давила святость, в которую Ричард порой возводил их отношения. Он хотел напомнить им обоим о грязи, из которой все выросло.       Вторая причина — проверка на прочность. Рокэ до конца не верил в перемену Ричарда. В его слова о доверии, о партнерстве. В глубине души он ждал, что Ричард сорвется. Что ярость, ревность, чувство собственности окажутся сильнее. Что старый Ричард — хозяин, одержимый своей вещью, — вырвется наружу, затопит все этой темной, знакомой страстью. И тогда Рокэ смог бы снова оказаться на знакомой территории борьбы за власть, где он знал все правила. Он провоцировал знакомый ад, предпочитая его неопределенности новой хрупкой жизни, которую не умел принять.       Третья, самая страшная причина — саморазрушение. Быть с мужчиной, с Лионелем, — это было возвращением к роли, в которой он был годы в борделе. Пассивной, принимающей. Но с чудовищной разницей: тогда это было насилием, сейчас — его осознанным выбором. Он как будто намеренно шел и пачкал в грязи ту часть себя, которую Ричард с таким трудом оттирал, лечил, пытался вернуть к жизни. Это была месть самому себе за слабость, за то, что позволил Ричарду стать необходимой частью своего существования.       «Смотри, — говорил он сам себе, — ты все тот же. Ты ничуть не изменился. Все твое «возрождение» — иллюзия. Ты родился в грязи и к ней вернешься. И ты сам туда себя затащишь».       Но расчет провалился по всем пунктам.       Удар не достиг цели, потому что Ричард не стал защищать то, что Рокэ атаковал. Он просто… отступил. Объявил это поле битвы нестоящим его внимания. Проверка на прочность показала, что Ричард стал прочнее, чем он мог предположить. Хозяин умер, а на его месте оказался стратег, хладнокровно свернувший лагерь и начавший новую кампанию — без него. А саморазрушение… оно состоялось. Он вошел в ту самую грязь. Но вместо очищающего огня стыда или яростного самоуничтожения он обнаружил там только леденящую пустоту. Никакого катарсиса. Никакого упоения грехом. Только механические движения чужих тел, запах чужого возбуждения и внутри — мертвая тишина. Ни удовольствия, ни отвращения. Ничего. Лионель был просто инструментом. Телом. И в этом был весь ужас: он хотел доказать, что связь с Ричардом — это не больше, чем физиология, услуга. А доказал обратное. Потому что с Ричардом это всегда было больше. Даже в самые темные времена, даже когда это было насилием или манипуляцией, между ними било напряжение, сила, значение. С Лионелем не было ничего. Только пустота.       И теперь эта пустота была внутри него. А снаружи началась новая пытка — пытка ледяной вежливостью, безразличием и видом того, как Ричард, его Ричард, строит жизнь, в которой для него, Рокэ, больше нет места. Не как для врага. Как для ничего.       Он хотел сжечь мосты и оказаться свободным на другом берегу. Вместо этого он поджег их и остался стоять на горящем обломке, наблюдая, как на том цельном берегу начинается новая жизнь без него. И ключ, который он выбросил, был не от клетки, а от единственного места, которое, как он с ужасом понял только сейчас, он хотел бы назвать домом.       Последующие дни превратились для Рокэ в изощренную пытку. Ричард не кричал, не упрекал, не устраивал сцен. Он был безупречно вежлив, абсолютно собран и совершенно недосягаем. Он превратил их совместную жизнь в безупречно отрепетированный спектакль для прислуги и, возможно, для самого себя.       Рокэ, привыкший к его пристальному вниманию, к его властной заботе, теперь чувствовал себя призраком в собственном доме. Ричард обсуждал с ним расписание Артура, вопросы по управлению активами Рокэ (с деловой отстраненностью управляющего), но его взгляд всегда скользил мимо, не задерживаясь. Он больше не прикасался к нему. Не заходил в их общую спальню. Он переехал в покои на другом конце коридора.       Сначала Рокэ пытался вернуть все силой, той самой властью, которую он так ценил. Однажды вечером он зашел в кабинет Ричарда, где тот работал, и без лишних слов поцеловал его — жестко, требовательно, как в былые дни, когда хотел доказать свое право. Ричард не оттолкнул его. Он просто переждал поцелуй, оставаясь абсолютно неподвижным, а потом мягко, но неотвратимо отстранился.       — Не надо, Россио, — сказал он тихо, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это уже не работает.       — Что работает? — вырвалось у Рокэ, в его голосе звучало отчаяние, которого он стыдился. — Скажи! Накажи меня! Побей! Выгони! Что угодно, только не это… это молчание!       Ричард посмотрел на него с тем же ледяным аналитическим интересом, с каким когда-то рассматривал карту сражения.       — Наказание? За что? Ты воспользовался своим правом. Ты свободный человек. У тебя есть выбор. Я это уважаю. Просто теперь и у меня он есть.       И он начал «осуществлять свой выбор». Сначала мелочами. Он стал задерживаться на «деловых ужинах». Одеваться тщательнее, чем обычно, выбирая цвета и фасоны, которые Рокэ когда-то в шутку называл «соблазнительными». Потом в доме начали появляться запахи — чужих духов, дорогого табака, которые выветривались к утру. А однажды Рокэ, проходя мимо полуоткрытой двери гостиной, увидел, как Ричард смеется — легким, беззаботным смехом, которого Рокэ не слышал от него никогда.       Напротив него сидел молодой человек с каштановыми кудрями и бойкими глазами, один из тех блестящих столичных бездельников, чьи имена мелькали в светской хронике.       Рокэ застыл как вкопанный. Он видел, как тот юноша наклоняется вперед, что-то шепчет Ричарду и как на губах Ричарда играет та самая новая непринадлежащая Рокэ улыбка. Это не была улыбка любви или страсти. Это была улыбка легкого флирта, игры, развлечения. И это было в тысячу раз хуже.       В ту ночь Рокэ не сомкнул глаз. Он лежал в их огромной пустой кровати и слушал тишину. Ранее эта тишина была наполнена дыханием Ричарда, его теплом. Теперь она была мертвой. На следующее утро он попытался говорить. Загнал Ричарда в угол в зимнем саду.       — Хватит, — сказал он, голос его дрожал от бессильной ярости. — Хватит этого цирка. Ты добился своего. Я… я понимаю. Я ошибся.»       — Ошибся? — Ричард приподнял бровь. Он выглядел свежим, отдохнувшим. На нем был новый, идеально сидящий жилет. — В чем? В том, что пошел на встречу с Савиньяком? Или в том, что рассказал мне об этом?       — Во всем! — выдохнул Рокэ. — Это было… это не имело значения!       — Для тебя — возможно. Для меня — имело, — спокойно ответил Ричард. Он поправил манжету. — Это расставило все точки над «и». Я слишком долго строил воздушные замки на песке твоей вынужденной покорности. Ты напомнил мне, что это был именно песок. Я благодарен. Теперь я строю из более прочного материала. Из реальности.       — Какой реальности? — прошептал Рокэ. — Той, где ты флиртуешь с мальчишками, пока носишь нашего ребенка?       Впервые за эти дни в глазах Ричарда промелькнула искра — не боли, а холодного, острого гнева.       — Не смей, — сказал он тихо, но так, что по спине Рокэ пробежали мурашки. — Не смей прикрываться им. Ты потерял право говорить «наш», когда лег под Савиньяка. Теперь это мой ребенок. А что касается мальчишек… — он сделал паузу, и его взгляд стал насмешливым, — …ты же хотел разнообразия. Я просто обеспечиваю его. Для нас обоих. Посмотри, как оно работает: ты свободен искать себя с кем угодно. И я свободен… не ждать тебя.       Он развернулся и ушел, оставив Рокэ среди пальм и орхидей с ощущением, что его только что пригвоздили к месту этими словами. Ричард не мстил в привычном смысле. Он демонтировал их отношения с хирургической точностью, оставляя от них лишь пустую, красивую оболочку для внешнего мира и ледяную пустыню внутри.       И самое ужасное было, что Рокэ понимал — он заслужил каждую секунду этой пытки. Он выпросил честность, и получил ее в виде ледяного равнодушия. Он жаждал напомнить о своей силе, и теперь столкнулся с силой Ричарда, обращенной против него. Силой не крика, а тишины. Не ненависти, а прекращения игры. Ричард больше не играл с ним. Он играл вокруг него. И в этой новой игре Рокэ был не участником, а декорацией — дорогой, ненужной, пылящейся в углу, пока хозяин развлекается с новыми блестящими игрушками.       И не было ничего, что он мог бы с этим сделать. Потому что против врага, который не хочет тебя ни победить, ни простить, а просто перестает тебя замечать, нет оружия. Остается только стоять и смотреть, как твоя жизнь, которую ты сам же и взорвал, медленно рассыпается в прах у тебя на глазах.

***

      Ветер с севера принес в Олларию первый настоящий холод. В особняке Окделлов топили камины, но для Рокэ холод шел изнутри — из пустых коридоров, из молчаливых обедов, из спальни, где он спал один.       Его дни были призрачным маршрутом: кабинет (где он механически разбирал бумаги, которые Ричард теперь присылал ему через секретаря), детская (где Артур тянул к нему руки, и это было единственным живым теплом), библиотека (где он просиживал ночи, глядя в окно на темный сад). Ричард был везде и нигде. Его смех доносился из гостиной, когда он принимал гостей. Запах его духов витал в холле. Но для Рокэ он стал недоступным светилом, вращающимся по своей новой орбите.       Именно в это ледяное затишье, как нож в старую рану, пришло известие от Леона: «Месье Савиньяк запрашивает встречу по вопросу о поставках руды из ваших новых шахт в Ларне. Настаивает на личном присутствии герцога Алва».       Рокэ скомкал записку. Лионель. Имя жгло. Глупый, пылкий мальчишка, который увидел в нем миф и теперь, видимо, решил, что имеет права. Рокэ хотел отказать. Приказать вышвырнуть его. Но что-то удержало. Возможно, та же самая темная часть, что толкнула его тогда в охотничьем домике. Часть, жаждавшая напомнить себе, что он все еще может быть объектом чьего-то желания, даже такого наивного.       — Пусть приходит, — сказал он, голос звучал глухо. — Но только в мой рабочий кабинет. И предупреди герцога Окделла.       Он не предупредил. Ричард узнал от своего управляющего, который, в свою очередь, получил копию делового предложения от Савиньяков. Узнал и не подал виду. Но, когда Лионель переступил порог особняка ровно в назначенное время, его встретил не Леон, а сам Ричард, стоявший в холле у мраморной лестницы. Он был одет в темно-серый костюм, безупречно сидевший на его фигуре, еще не изменившейся явно, но уже с той особой, осторожной осанкой, которую Рокэ узнал бы в толпе. Лицо его было спокойным, как поверхность озера перед бурей.       — Месье Савиньяк, — произнес Ричард, не протягивая руки. Его голос был гладким, вежливым и совершенно безжизненным. — Какая неожиданность. Мой управляющий говорил, что вопросы по Ларну можно решить письменно.       Лионель, молодой и самоуверенный в своем лучшем сюртуке, слегка смутился, но быстро взял себя в руки. Он поклонился слишком низко для деловой встречи.       — Герцог Окделл. Честь для меня. Я настаивал на личной встрече, поскольку речь идет о значительных объемах и… тонкостях, которые лучше обсудить с глазу на глаз. С герцогом Алва.       — С герцогом Алва, — повторил Ричард, и в углу его рта дрогнула почти неуловимая мышца. — Понятно. Он… занят семейными делами. Но я могу вас принять. Мой кабинет, пожалуйста.       Он повернулся и пошел вперед, не оборачиваясь, зная, что за ним последуют. Этот жест — принять его гостя в своем кабинете — был таким очевидным актом власти, что у Рокэ, который как раз спускался по лестнице, закипела кровь. Он остановился на полпути, увидев спину Лионеля, следующую за Ричардом.       «Он знает, — мелькнуло у него в голове. — Он все знает и делает это нарочно».       Не раздумывая, Рокэ изменил направление и направился к кабинету Ричарда. Он вошел без стука в тот самый момент, когда Ричард занимал место за своим массивным столом, а Лионель нерешительно стоял перед ним.       Оба взгляда устремились на него. Ричард — с холодным, почти скучающим любопытством. Лионель — с вспыхнувшим в его глазах неподдельным обожанием и тревогой.       — Россио, — сказал Ричард первым, используя то имя, которое звучало теперь как оскорбление. — Я как раз объяснял месье Савиньяку, что его вопросы можно решить и без твоего участия.       — Мои вопросы касаются моих шахт, — резко парировал Рокэ, останавливаясь посреди кабинета. Он чувствовал, как горит лицо, но не от стыда, а от ярости. — И решать их буду я.       — Твои шахты, — кивнул Ричард, — находятся на земле, которая юридически все еще является частью майората Окделлов, даже если доход с них идет на твой счет. Но это детали, — он махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. — Месье Савиньяк, ваше предложение. В двух словах.       Лионель, ошеломленный напряжением в воздухе, но воодушевленный присутствием Рокэ, начал говорить. Он говорил о логистике, о ценах, но его взгляд постоянно возвращался к Рокэ, ища одобрения, поддержки. Он вел себя не как деловой партнер, а как рыцарь, демонстрирующий свои умения перед дамой сердца. И этой дамой сердца был Рокэ Алва.       Рокэ видел, как Ричард наблюдает за этим спектаклем. Его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, лежавшие на столе, слегка постукивали по дереву — единственный признак внутреннего кипения.       Когда Лионель закончил, в кабинете повисла тяжелая пауза.       — Интересно, — наконец произнес Ричард. Его голос был тише, но от этого только опаснее. — Очень амбициозные планы для такой молодой компании. И очень… личная заинтересованность в партнере.       Лионель выпрямился, его щеки вспыхнули.       — Я восхищаюсь герцогом Алва. Его опытом. Его стойкостью. После всего, через что ему пришлось пройти… — он бросил быстрый взгляд на Ричарда, и в нем читалось: «…после таких, как ты».       Рокэ почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он слишком далеко зашел.       — Лионель, хватит, — резко сказал он. — Деловое предложение я изучу. А теперь…       Но Ричард перебил его. Он медленно поднялся из-за стола. Его движение было немного скованным, осторожным, и Рокэ, знавший каждую его гримасу боли, понял — сегодняшний день дался ему нелегко. Но голос Ричарда был стальным.       — Месье Савиньяк, наш деловой разговор окончен. Охрана проводит вас, — он сделал крошечную, убийственную паузу. — И, пожалуйста, не беспокойте моего домочадца снова. Он, как вы верно заметили, прошел через многое. Ему нужен покой. А не… амбициозные молодые люди, играющие в рыцарей.       Лионель побледнел. Удар был точен и беспощаден. Его возвеличенный образ «спасителя» был разбит в прах, низведен до уровня назойливого мальчишки. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, посмотрел на Рокэ с немым вопросом и обидой, но Рокэ лишь отвернулся, не в силах выдержать этого взгляда.       Когда дверь за Лионелем закрылась, в кабинете воцарилась звенящая тишина. Рокэ стоял, сжав кулаки, глядя в пол. Он чувствовал на себе взгляд Ричарда — тяжелый, пронизывающий.       — Ну что, — тихо начал Ричард. Он вышел из-за стола и медленно, словно прогуливаясь, направился к нему. — Доволен спектаклем? Твой поклонник весьма красноречив. «Стойкость». «Восхищение». Он явно видит в тебе нечто большее, чем… партнера по сделке.       Рокэ поднял голову. Ярость и унижение били в висках.       — Оставь его в покое. Это была… ошибка. Он ничего не значит.       — О, я верю, — Ричард остановился в шаге от него. Его близость была невыносимой. — Для тебя он ничего не значит. Ты использовал его, как использовал всех и вся, чтобы доказать себе что-то. Но видишь ли, Россио, — его голос стал шепотом, ледяным и острым, как шило, — проблема в том, что он этого не знает. Он думает, что между вами была связь. И теперь, благодаря твоей… снисходительности, он будет думать, что имеет право. Приезжать. Писать. Напоминать. Обо мне. О том, что ты сделал.       Рокэ не выдержал. Он схватил Ричарда за предплечье, сжал так, что его пальцы побелели.       — Хватит! — его голос сорвался на крик. — Хватит этой пытки! Я сказал, что сожалею! Я…       Он не успел договорить. Ричард вздрогнул не от силы, а от прикосновения. Он посмотрел на руку Рокэ на своем рукаве, а потом медленно, с отвращением, поднял глаза на его лицо. И в этих глазах, наконец, вспыхнуло что-то настоящее — не ледяная ясность, а глубокая, первобытная гадливость.       — Убери руку, — произнес он тихо, но так, что каждый слог отдавался в тишине подобно удару хлыста. — Ты пахнешь им.       Слова повисли в воздухе, физические, почти осязаемые. Рокэ отпрянул, как от ожога. Его собственная рука, которую он отдернул, казалась ему чуждой, грязной. Он видел, как Ричард поправил рукав, будто стирая невидимое пятно.       Это было хуже любого удара. Хуже любой сцены. Это было тотальное уничтожение на уровне запаха, инстинкта. Рокэ стоял, не в силах вымолвить слово, пока Ричард спокойно обходил его и выходил из кабинета, оставляя его одного в центре комнаты, в полном, оглушительном одиночестве, пропитанном призрачным запахом Лионеля Савиньяка, который теперь навсегда будет висеть между ними.

***

      Слухи, пущенные Лионелем, долетели до особняка не через доклады шпионов, а куда более унизительным путем — через сочувствующие взгляды и осторожные вопросы. Сначала горничная, помогавшая Ричарду надеть слишком тесный теперь жилет, пробормотала:       — Как несправедливо, ваша светлость, что о вас такое говорят…       Потом старый друг дома, навещая Ричарда с корзиной фруктов, неловко спросил, не слишком ли Рокэ угнетен одиночеством и не стоит ли «дать ему чуть больше свободы для деловых прогулок».       Ричард слушал, его лицо становилось все более каменным. Он не злился на сплетников. Он злился на то, что его личная трагедия, его боль, его невозможный выбор снова стали публичным достоянием. И что причиной этому был не он сам, а очередной эгоистичный поступок Рокэ, последствия которого он теперь должен был расхлебывать.       Он не стал ничего предпринимать против Лионеля. Вместо этого, однажды вечером, когда Рокэ зашел в библиотеку (теперь это была единственная нейтральная территория, где они иногда пересекались), Ричард был уже там. Он сидел в глубоком кресле у окна, его руки лежали на огромном, твердом животе, а лицо в свете заката выглядело усталым до полного опустошения.       — Садись, Россио, — сказал он, не глядя на него. Голос был лишен интонаций, просто констатация факта. — Нам нужно поговорить. Не о нас. О твоем… поклоннике.       Рокэ, застигнутый врасплох, сел в кресло напротив. Он приготовился к новой порции ледяного презрения, но его не последовало.       — Я не собираюсь его уничтожать, — начал Ричард, глядя в окно на багровеющее небо. — Это было бы слишком просто. И… мелко. Как и вся эта история, — он перевел на Рокэ тяжелый, усталый взгляд. — Ты знаешь, в чем настоящая проблема? Не в том, что ты переспал с ним. А в том, что ты, как всегда, думал только о себе.       Рокэ хотел возразить, но Ричард поднял руку, останавливая его. Движение далось ему нелегко.       — Ты хотел доказать себе что-то. Пощупать свою силу. Убежать от… от всего этого, — он провел ладонью по животу. — И ты не подумал, что для этого мальчишки ты — не случайная связь. Ты — легенда, которая проявила к нему милость. Он влюблен. Искренне, по-глупому, по-юношески. И он убежден, что ты отвечаешь ему взаимностью. А я — злой тиран, который держит тебя в золотой клетке из ревности и властолюбия.       Он замолчал, переводя дух. Дышать было тяжело.       — Из-за этого он страдает. Прямо сейчас. Он мучается, строит планы «спасения», рискует своей репутацией, распуская эти жалкие сплетни. И все это — потому что ты не потрудился поставить точку. Четкую, ясную, безжалостную точку.       Рокэ сидел, пораженный. Он ждал обвинений в измене, а получил обвинение в жестокости по отношению к третьему лицу. Это было ново и невыносимо болезненно.       — Я… я говорил ему, что это была ошибка, — пробормотал он.       — Слов «ошибка» недостаточно для влюбленного юнца, Россио. Ему нужен приговор. От тебя, — Ричард откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Он выглядел изможденным. — Если ты хочешь… если у тебя вообще осталось хоть какое-то желание попытаться сохранить что-то, что похоже на семью… для Артура, если не для нас… то начни с этого. С честности. Не со мной. С ним. Пойди и убей его надежды. Полностью. Чтобы он посмотрел тебе в глаза и понял, что ты не жертва. Что ты — соучастник. Что твое место… — он снова открыл глаза, и в них была не злоба, а бесконечная усталость, — твое место здесь. В этом аду, который мы с тобой построили. Добровольно. И что ты не собираешься из него уходить.       Тишина повисла густая, как сироп. Рокэ смотрел на Ричарда, на его огромный живот, на тени под глазами. Это был не стратег, наносящий удар. Это был измученный человек, просящий его убрать за собой мусор, потому что у него больше нет на это сил.       — И что потом? — тихо спросил Рокэ. — Если я это сделаю?       Ричард слабо усмехнулся.       — Потом? Ничего, Россио. Потом будет тишина. И ожидание. И этот ребенок, который когда-нибудь родится. И мы с тобой будем делить один дом на двоих, не зная, кто мы друг другу. Враги? Союзники по несчастью? Сожители? Я не знаю. Я не знаю, смогу ли я тебя когда-нибудь простить. Но я знаю, что пока эта история с Савиньяком тлеет, мы не сдвинемся ни на шаг. Ни вперед, ни назад. Мы просто будем гнить на месте.       Он попытался встать, сделав несколько неуклюжих попыток. Рокэ инстинктивно поднялся, чтобы помочь, но Ричард резким жестом остановил его.       — Не надо. Я справлюсь, — он, наконец, поднялся, опираясь на подлокотник, и постоял секунду, выравнивая дыхание. Потом посмотрел на Рокэ. — Сделай это. Ради него, если не ради меня. И потом… потом посмотрим. Может быть, когда он родится… мы найдем, о чем говорить. Кроме нашей взаимной ненависти и боли.       И он медленно, тяжело пошел к двери, оставив Рокэ с этим новым, невероятно тяжелым заданием. Не уничтожить врага, а принести извинение жертве — жертве его собственного эгоизма. И в этом задании, как понял Рокэ, заключался первый крошечный шаг к тому, чтобы перестать быть монстром в своей собственной истории. Даже если прощения он так и не получит.