Колыбельная Ноября

      Утро после той ночи было тяжелым. Лионель мучился жестоким, нехарактерным для его возраста и здоровья похмельем — словно его организм отвергал не только алкоголь, но и само воспоминание о вторжении. Рокэ, напротив, был неестественно спокоен и внимателен. Он сам принес ему мятный отвар и таблетки от головы, распорядился не тревожить его делами. В его обращении не было привычной отстраненности — появилась какая-то новая сложная смесь вины, ответственности и скрытой нежности.       — Я не помню почти ничего, — жаловался Лионель, сидя на краю кровати в своей комнате с бледным лицом. — Только обрывки… будто я был в театре и смотрел очень странную пьесу со стороны.       — Так иногда бывает от крепкого коньяка, особенно на пустой желудок и в стрессовой ситуации, — ровно ответил Рокэ, поправляя ему одеяло. Его пальцы на секунду задержались на плече Лионеля, и это прикосновение было другим — не любовным, а каким-то… охраняющим. — Отдохни сегодня. Не думай ни о чем.       В течение следующей недели в доме установился новый двойной ритм. Днем — обычная жизнь. Лионель, немного смущенный своей «слабостью», но тронутый заботой Рокэ, с удвоенной энергией погрузился в дела. Он стал чуть увереннее, чуть ближе. Рокэ же, всегда державший дистанцию, теперь позволял ему чуть больше: советовался по незначительным вопросам, иногда просил почитать детям на ночь, оставлял его за ужином, чтобы обсудить планы на имения. Для Лионеля это было медленное, счастливое сближение. Он видел, как стены вокруг Рокэ понемногу опускаются, и надеялся, что это начало настоящей близости.       Но ночью… Ночью все было иначе. Рокэ не звал Лионеля к себе. Он ждал. Выжидал три дня, пока внутреннее напряжение не стало невыносимым. На четвертый вечер он снова поставил на стол флягу с орлом. На этот раз без предлога о поминании. Просто взглядом пригласил.       Лионель покраснел, колебался.       — В прошлый раз я совсем опозорился…       — Ничего страшного, — мягко сказал Рокэ. — Я буду контролировать. Просто немного. Чтобы расслабиться.       И снова повторился ритуал. Рокэ подливал, Лионель пил, постепенно погружаясь в тяжелую, теплую истому. И снова, когда сознание его отключилось, в глазах вспыхивал другой свет. Ричард возвращался.       Но теперь Рокэ был готов. Он не тратил время на доказательства. Он просто смотрел в эти знакомые глаза и чувствовал, как пустота внутри заполняется до краев.       — Скучал? — первым делом спрашивал Ричард, его голос в чужих устах звучал как самый сладкий яд.       — Безбожно, — хрипел в ответ Рокэ, и они сходились в поцелуе, который был и приветствием, и битвой, и причастием.       Эти ночи были другими. Не такими отчаянными, как первая. Более… домашними. Ричард, пользуясь телом Лионеля, мог ходить по дому. Он подходил к кроваткам детей, смотрел на них с невыразимой грустью и нежностью, но не прикасался — боялся нарушить хрупкий баланс. Он мог сидеть с Рокэ у камина, просто держа его за руку, обсуждая, что видел и чувствовал за время «отсутствия». Он рассказывал о странном состоянии между мирами, о том, как воспринимает мысли и ощущения Лионеля смутно, как далекий шум.       — Ты должен быть к нему добрее днем, — говорил Ричард однажды, обнимая Рокэ за плечи. — Он не виноват. Он просто… канал. И он искренне привязан к тебе. Его любовь — простая и чистая. Не отнимай ее у него.       Это было мучительно. Рокэ разрывался. Днем он видел перед собой преданного, любящего Лионеля, который медленно, но верно залечивал своими простыми чувствами самые острые раны его одиночества. А ночью, ценой легкого насилия над телом этого же человека, он получал назад всю сложность, всю боль, всю всепоглощающую страсть Ричарда. Он жил в двух параллельных реальностях, и каждая требовала от него своей формы любви и лояльности.       Лионель начал замечать странности. Пробелы в памяти после некоторых вечеров. Необъяснимую физическую усталость по утрам, будто он всю ночь бежал марафон. И самое главное — перемену в Рокэ. Тот стал внимательнее, заботливее, но в его взгляде иногда появлялась такая мучительная, сложная глубина, такой голод, которых не было раньше. Лионель списывал это на постепенное исцеление от горя, на растущую близость. И был счастлив. Он мечтал о том дне, когда Рокэ позовет его в спальню не для того, чтобы напиться, а просто потому, что захочет его.       Он не знал, что Рокэ уже не может хотеть его одного. Что желание, которое Рокэ испытывал, всегда было направлено сквозь него — на того, кто стоял за его плечом, на того, чей дух теперь навсегда обрел пристанище в его теле. И что их странный, хрупкий треугольник был самой прочной и самой ужасной связью, какую только можно вообразить. Связью, где один любил, другой позволял себя любить, а третий — наблюдал и владел обоими из теней чужого сознания.

***

      Тишина в детской была теплой и густой, нарушаемая лишь ровным дыханием двух спящих детей. Артур, уже почти трехлетка, спал, раскинувшись, зажав в кулаке игрушечного деревянного коня. Мари, крошечная, пухлощекая, посапывала в своей резной колыбели.       Рокэ и Ричард стояли рядом, плечом к плечу, наблюдая за ними. Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавеску, выхватывал из темноты мирные, беззащитные лица.       Ричард смотрел так, словно пытался впитать каждую черту, каждый ресничный вздох. Его рука медленно протянулась и, дрожа, коснулась пушистой головки Артура. Ребенок во сне кряхтнул и повернулся, и Ричард отдернул пальцы, будто обжегшись.       — Я не могу этого больше, Россио, — прошептал он, и его голос был полон такой тоски, что у Рокэ сжалось сердце. — Смотреть на них вот так. Словно сквозь толстое стекло.       Он опустился на колени у колыбели Мари, не смея коснуться ее, только вглядываясь в крошечное личико.       — Она уже улыбается, когда видит солнце в окне. Артур пытается сказать «папа», но получается «па-па-па». Я вижу это. Я чувствую это, когда он здесь, рядом с ними. Но это как слушать разговор в соседней комнате — я слышу обрывки, но я не могу ответить. Не могу обнять.       Рокэ молча положил руку ему на плечо, ощущая под пальцами чужое, но сейчас такое родное напряжение.       Ричард поднял на него глаза. В них горела решимость, смешанная с мольбой.       — Мне нужно быть ближе. Хотя бы иногда. Я хочу взять их на руки. Почитать сказку. Поцеловать, когда они плачут. Но я не могу… — он горько усмехнулся. — Я не могу сделать то, чего никогда не делал он. Артур уже все запоминает. Если я вдруг возьму и прочту ему ту историю про морского дракона, которую знаю только я, а Лионель потом не вспомнит — он спросит. А Мария… она просто испугается, если ее возьмет на руки мужчина, который до этого даже не подходил к ее колыбели близко.       Он встал лицом к лицу с Рокэ.       — Ему нужно стать для них обыденностью. Не тенью в дверном проеме, не дядей, который приносит бумаги. Частью их мира. Тогда… тогда я смогу иногда. Взять на руки. Сказать что-то. И это не вызовет вопросов. Для них это будет просто «Лионель», который вдруг решил с ними поиграть. А для меня…       Он не договорил, но Рокэ понял. Для Ричарда это была бы украденная у судьбы крупица отцовства. Единственный способ прикоснуться к своим детям, не сея хаос и не причиняя боли.       — Ты просишь меня сблизить твоего любовника с нашими детьми, — тихо сказал Рокэ, и в его голосе не было осуждения, только усталое понимание всей сюрреалистичности ситуации.       — Я прошу тебя помочь мне быть отцом, — поправил Ричард. — Хотя бы в таком извращенном виде. Пожалуйста, Россио. Для них. Они должны чувствовать, что их любят. Что они в безопасности. И… и для меня.       Рокэ закрыл глаза. Мысль о том, чтобы сознательно впустить Лионеля в самое святое, что у него осталось от Ричарда — в мир их детей — была мучительной. Это чувствовалось как новое предательство. Но взгляд Ричарда, полный немой мольбы, был сильнее.       — Хорошо, — выдохнул он. — Я… я попробую. Но постепенно. Очень осторожно.       Ричард с облегчением прижался лбом к его плечу.       — Спасибо. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Всегда.       На следующее утро Рокэ, преодолевая внутреннее сопротивление, позвал Лионеля не в кабинет, а в детскую, когда Артур бодрствовал.       — Артур, — сказал Рокэ, и его голос звучал неестественно ровно. — Это Лионель. Он… он будет иногда с нами проводить время.       Лионель, ошеломленный и обрадованный этим неожиданным доверием, опустился на корточки, чтобы быть на уровне глаз ребёнка.       — Привет, Артур. У тебя классный конь.       Артур, недоверчиво сжав игрушку, уставился на него. Потом, привыкший к немногочисленным, но доброжелательным взрослым в доме, нерешительно протянул коня.       Рокэ наблюдал, как Лионель, с естественной, непринужденной теплотой, начинает играть с его сыном. Сердце его сжималось от боли и странного умиротворения одновременно. Он выполнял просьбу Ричарда. Он прокладывал мост между своим мертвым любовником и их живыми детьми. И этот мост носил имя другого, живого человека, который ничего не подозревая, любил их всех — и Рокэ, и детей, и даже того призрака, что иногда глядел на мир его глазами.

***

      Прошло несколько недель. Лионель стал привычной частью детской. Он приходил по утрам, чтобы поздороваться, иногда оставался за завтраком, кормя Артура кашей с забавными историями о мореплавателях. Артур, сначала настороженный, теперь встречал его радостным лепетом «Леля!». Мари позволяла ему качать колыбель, затихая под его негромкое, мелодичное бормотание. Рокэ наблюдал за этим с каменным лицом, внутри разрываясь между ревностью, болью и горьким удовлетворением. Он делал это для Ричарда.       И вот настал день, когда Ричард попросил о большем.       — Сегодня, — сказал он ночью, обнимая Рокэ. Его голос в темноте звучал взволнованно. — Когда он будет с ними сегодня утром. Дай мне… час. Только час. Пока они бодры и в хорошем настроении.       Рокэ кивнул, не спрашивая деталей. Утром он, как обычно, пригласил Лионеля в детскую под предлогом, что ему нужно срочно разобрать почту. Когда Лионель, улыбаясь, переступил порог, Рокэ незаметно сунул ему в руку маленькую серебряную фляжку — не ту, семейную, а другую, с простым виски.       — Артур капризничает с кашей. Может, глоток для храбрости? — сухо пошутил он.       Лионель смущенно усмехнулся, сделал пару глотков, поставил фляжку на комод и повернулся к детям. Рокэ вышел, закрыв дверь, и прислонился к косяку снаружи, слушая.       Сначала было тихо. Потом голос Лионеля — но не его. Ниже, теплее, с той особой мягкой интонацией, которая была только у Ричарда, когда он говорил с детьми.       — Ну что, команда, все на палубу?       Потом визг Артура — не испуганный, а восторженный.       — Па-па-па!       Рокэ зажмурился. Он начал.       За дверью Ричард, в теле Лионеля, опустился на колени перед Артуром. Его руки, обычно такие осторожные, теперь двигались с уверенной нежностью. Он взял мальчика под мышки и поднял высоко-высоко, как делал это когда-то, до всего, в те редкие, счастливые дни в Олларии, когда мог себе позволить быть просто отцом.       — Вот так, капитан! Видишь горизонт?       Артур заливался смехом, цепляясь за его пальцы. Ричард прижал его к груди, крепко, на мгновение закрыв глаза, вдыхая детский запах шампуня и молока — запах, которого он был лишен целую вечность. Потом осторожно опустил и повернулся к колыбели.       Мари уже проснулась от шума и смотрела на него большими спокойными глазами. Ричард замер. Его дыхание перехватило. Он медленно, как сапер перед миной, протянул руку и коснулся ее крошечной ладошки. Пальчики рефлекторно сжались вокруг его пальца.       — Привет, красавица, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Это папа. Я… я здесь.       Он не осмелился взять её на руки — тело было чужим, и он боялся неловкости. Но он сел на пол рядом с колыбелью и начал рассказывать. Не детскую сказку, а историю. О далеких горах, о замке на скале, о двух храбрых рыцарях… Это была их история. Приукрашенная, зашифрованная для детских ушей, но их. Артур притих, устроившись у него на коленях, и слушал, широко раскрыв глаза.       Ричард говорил, гладил Артура по волосам, покачивал колыбель ногой. В его глазах стояли слезы, которым он не позволял пролиться. Он смотрел на них — на свою плоть и кровь, на самое настоящее, что он оставил в этом мире, и чувствовал разрывающую душу боль и одновременно невыразимо горькую радость. Он был с ними. Не как призрак за стеклом. Как отец. На час.       Когда время стало подходить к концу, он крепко обнял Артура, прошептав ему на ушко что-то, чего Рокэ за дверью не расслышал. Потом наклонился к Мари и, едва касаясь губами, поцеловал ее в лоб.       — Спи спокойно, моя девочка. Папа всегда будет рядом.       Он отполз на несколько шагов, спиной к двери, и закрыл глаза, отдавая контроль. Через минуту Лионель открыл глаза, моргнул от легкого головокружения и увидел Артура, который полз к нему, протягивая игрушку, и спящую Мари. Он ничего не помнил, только смутное ощущение тепла и умиротворения.       Рокэ, войдя, застал такую картину: Лионель, сидящий на полу с блаженно-растерянным выражением лица, и Артура, вползающего к нему на колени.       — Все в порядке? — спросил Рокэ, и его голос был тише обычного.       — Да… да, — улыбнулся Лионель. — Просто… хорошее утро.       Рокэ кивнул, глядя на спящую Мари, а потом на Артура, который обнимал Лионеля за шею. В воздухе витало эхо другого присутствия, невидимое, но осязаемое. Ричард получил свой час. И Рокэ, стоя в дверях, понимал, что эта сложная, мучительная аранжировка их жизней — может быть, единственный способ для всех них быть хоть немного счастливыми. Даже если счастье это было собрано из осколков, лжи и похищенных моментов.

***

      Прошло ещё несколько недель. Встречи Ричарда с детьми стали редким, но выверенным ритуалом. Рокэ дозировал их, как сильнодействующее лекарство — слишком частое могло навредить, слишком редкое сводило Ричарда с ума. Каждый такой «час» был четко спланирован: Рокэ следил за настроением детей, за степенью усталости Лионеля, за лунным циклом (шутка, но нервозность была такой, будто от этого что-то зависело).       Однажды днем, когда Артур, расшалившись после тихого часа, носился по коридору, а Лионель, смеясь, пытался его поймать, мальчишка, споткнувшись, кувырком упал прямо к его ногам. Лионель мгновенно подхватил его, проверяя, не ушибся ли.       Артур, вместо того чтобы заплакать, обвил его шею руками, прижался мокрой от смеха щекой к его щеке и радостно выпалил:       — Папа! Папа поймал!       Слово повисло в воздухе, звонкое и неоспоримое. Лионель застыл, как громом пораженный. Его лицо сначала побелело, потом залилось густым румянцем. Он осторожно отстранил Артура, держа его на вытянутых руках, и посмотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.       Рокэ, стоявший в дверях кабинета, все видел. Сердце его на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Он видел не Лионеля. Он видел в этой сцене Ричарда — Ричарда, который только что, устами его сына, был признан отцом. Это был момент одновременно святой и чудовищный.       Лионель, наконец пришедший в себя, опустил Артура на пол и, все еще на коленях, повернулся к Рокэ с глазами, полными паники и немой мольбы.       — Рокэ, я… он… я не учил его этому! Я никогда…       Рокэ медленно подошел. Он опустил руку на плечо Лионеля, чувствуя, как тот дрожит.       — Я знаю, — его голос звучал спокойнее, чем он чувствовал. — Он просто привязался к тебе, Лионель. Для него ты… значимый взрослый, который всегда рядом, который играет с ним, который заботится. В его мире «папа» — это синоним безопасности и любви. Он доверяет тебе.       Он посмотрел на Артура, который, не понимая суеты, ухмылялся, гордый своим новым словом.       — Это не оскорбление памяти Ричарда, — продолжил Рокэ, и эти слова были адресованы не только Лионелю, но и тому, кто, он знал, слушает сейчас изнутри. — Это… естественно. Дети любят тех, кто их любит. И они чувствуют, что ты их любишь.       Лионель поднял на него глаза, и в них была такая смесь облегчения, вины и нежности, что Рокэ отвернулся.       — Ты… ты не против?       — Я не против, — сказал Рокэ и почувствовал, как говорит правду. Странную, извращенную правду, но правду. — Для них важно иметь как можно больше любви в жизни. А ты ее даешь. Просто… будь осторожен с этим. Не поощряй специально, но и не ругай, если слетит с языка.       Лионель кивнул, поднялся и, шатаясь, пошел в свою комнату, явно потрясенный до глубины души.       Вечером, когда Лионель, мучимый смешанными чувствами, выпил немного вина и заснул беспокойным сном, Ричард пришел к Рокэ. Не в тело Лионеля, а в его сон. Картина была смазанной, как всегда в сновидениях, но чувства — острыми, как лезвие.       Они стояли в том же коридоре. Ричард смотрел на него, и в его глазах не было ни гнева, ни ревности. Была лишь бездонная, тихая печаль и… благодарность.       — Он назвал меня папой, — прошептал Ричард, и его голос дрожал. — Через него. Мои дети… они знают меня. Даже так.       — Даже так, — согласился Рокэ во сне. — Это больно?       — Невыносимо, — признался Ричард. — И… прекрасно. Лучшая боль в моей жизни и после нее. Спасибо. За то, что позволил этому случиться.       Он протянул руку, но не коснулся Рокэ. Его образ начал таять.       — Береги их. И… береги его. Он теперь часть этого. Часть нашей семьи. Как бы дико это ни звучало.       Сон оборвался. Рокэ проснулся с мокрыми от слез глазами. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как в его душе происходит что-то необратимое. Границы стерлись. Лионель больше не был просто любовником или сосудом. Он стал чем-то вроде… моста. Мостом между миром живых и призраком, между прошлым и настоящим, между двумя отцами для одних и тех же детей.       И сам Рокэ, разрывавшийся между ними, начал смутно понимать, что, возможно, в этой невозможной, греховной конфигурации и заключалось их единственное спасение. Их общая, исковерканная, но все-таки семья.

***

      Идиллия, если ее можно было так назвать, длилась несколько месяцев. Но, как и все, построенное на лжи и магии, она начала давать трещины.       Вопросы росли, как сорняки после дождя.       Первая трещина: Лионель.       Он больше не был просто счастливым, преданным юношей. Слишком многое не сходилось. Провалы в памяти после выпивки с Рокэ были слишком глубокими и четкими. Он просыпался с ощущением, будто прожил целую жизнь за ночь, но не мог вспомнить ни единой детали. Иногда он ловил на себе взгляд Рокэ — нежный, благодарный, виноватый — взгляд, которого не было раньше. А еще были дети. Их привязанность к нему росла с пугающей скоростью. Мари затихала только у него на руках, Артур тащил его на все свои «важные дела». И это слово — «папа» — теперь слетало с его губ все чаще, и Рокэ не поправлял. Лионель начал подозревать, что происходит что-то… нездоровое. Что Рокэ использует его не просто как замену, а как какую-то живую памятку, и это пугало.       Однажды он напрямую спросил:       — Рокэ, что происходит, когда я выпиваю с тобой?       Рокэ отвел глаза.       — Ничего. Ты просто засыпаешь. Тяжелый сон.       — Но я чувствую себя после этого так, будто… будто я дрался. Или бежал. Или… любил, — Лионель покраснел, но не отступил. — Это… это ненормально.       — Ты слишком много думаешь, — отрезал Рокэ, и в его голосе прозвучала стальная нотка, которая означала конец разговора. Но тревога в глазах Лионеля не угасла.       Вторая трещина: дети.       Артур начал задавать вопросы.       «Почему Ли-папа иногда такой смешной и легкий, а иногда… строгий и грустный? Как старый портрет в зале?», «Почему, когда Ли-папа читает сказку, иногда голос у него один, а иногда совсем другой? Тот, другой, знает больше страшных слов», «А наш первый папа — он на небе? Он видит, что у нас теперь два папы?»       Рокэ отмахивался, отвечал уклончиво, но детская интуиция была острее любого взрослого анализа. Они чувствовали подмену. И Мари, обычно спокойная, начинала плакать, когда «другой» Лионель брал ее на руки, будто чувствуя чужеродность за лаской.       Третья и самая опасная трещина: Ричард.       Он становился настойчивее. Голод по жизни, по детям, по Рокэ, утоленный лишь краткими встречами, разгорался все сильнее.       — Я хочу больше, Россио. Не час. Весь день. Хочу прогуляться с Артуром в саду. Хочу выбрать платье для Мари. Хочу решать, какой учитель к ним придет.       — Ты не можешь, — твердил Рокэ, но уже без прежней уверенности. — Это опасно. Лионель заподозрит. Дети запутаются окончательно.       — А разве сейчас не так? — парировал Ричард, и в его голосе звучала горечь. — Они уже запутались. Он уже подозревает. Мы оттягиваем неизбежное. Нужно… нужно больше контроля.       Идея «большего контроля» пугала Рокэ до дрожи. Он начал видеть сны, где Ричард уже не уходил. Где Лионель просыпался и видел в зеркале не свое отражение. Где дети звали «папой» человека, который смотрел на них чужими, но бесконечно любящими глазами, а их настоящий, живой, любящий «Ли-папа» навсегда стирался, как карандашный набросок.       Четвертая трещина: мир вокруг.       Слуги начали перешептываться. Странно видеть, как месье Савиньяк, обычно такой веселый и неловкий с детьми, иногда вдруг держит маленькую мадемуазель Мари с уверенностью старой няньки и напевает ей колыбельную на забытом надорском диалекте. Странно слышать, как он в споре с управляющим цитирует старые, давно забытые указы времен герцога Эгмонта. Кульминация случилась в дождливый вечер. Лионель, мучимый головной болью и подозрениями, отказался от вина. Он хотел поговорить начистоту. Рокэ, отчаявшись и испугавшись потерять контакт с Ричардом, настаивал. Их спор перерос в ссору, первую по-настоящему жесткую.       — Я не твоя кукла, Рокэ! И не замена ему! Я устал от этих игр! Что ты от меня хочешь? Чтобы я стал им?       Рокэ, доведенный до предела, в ярости бросил в него:       — А что, если бы ты мог? Хоть на мгновение? Чтобы понять, что ты занимаешь место, которое никогда не будет твоим по-настоящему!       В комнате повисла ледяная тишина. Лионель отступил на шаг, его лицо исказилось от боли и ужасающего прозрения.       — Так вот в чем дело… — прошептал он. — Ты… ты хочешь, чтобы он вернулся. Через меня. Ты пытаешься его… вызвать.       Рокэ, поняв, что сказал слишком много, попытался отрицать, но было поздно. Лионель смотрел на него как на незнакомца. На сумасшедшего. На колдуна.       — Убирайся, — тихо сказал Лионель. — Убирайся из этой комнаты. Мне нужно… мне нужно подумать.       Рокэ вышел, оставив его одного. И в ту же ночь, когда Лионель, потрясенный и не спящий, сидел у камина с пустой фляжкой в руках (он выпил в одиночестве, чтобы заглушить шок), случилось то, чего боялся Рокэ. Отчаяние, алкоголь и мощный эмоциональный выплеск стали слишком сильным катализатором.       Ричард пришел. Не на час. А всерьез. И на этот раз, глядя в зеркало на чужое, испуганное лицо, он не стал отступать. Потому что альтернатива — быть снова изгнанным в небытие — была хуже. И потому что в глазах этого молодого человека, который любил его семью, он увидел не врага, а… союзника? Жертву? Последний шанс?       Утром Лионель не проснулся. Вернее, проснулся не он. А Ричард, твердо решивший на этот раз остаться. Чтобы поговорить. Объяснить. Или завладеть окончательно.       И Рокэ, спустившись в столовую, увидел за столом не Лионеля, а Ричарда, кормящего Артура кашей с абсолютно естественным, отцовским видом. И понял, что точка невозврата пройдена. Игра в тонкие намеки и тихие часы кончилась. Началось что-то новое. И страшное. И, возможно, неизбежное. Теперь ему предстояло выбирать не между памятью и утешением, а между двумя живыми людьми, чьи души оказались заперты в одном теле. И от его выбора зависела судьба всех: его, детей, Лионеля и Ричарда, который, кажется, наконец нашел способ остаться навсегда.