Колыбельная Ноября

      Столовая застыла в ледяном молчании. Артур, не чувствуя подвоха, радостно чавкал, тыча ложкой в сторону «Лионеля». Рокэ стоял в дверях, и мир вокруг него медленно раскалывался на осколки. Он видел не тело Лионеля, кормящее его сына. Он видел Ричарда. Настоящего, без маски, без церемоний. Взгляд был тот самый — властный, нежный, усталый, с легкой усмешкой в уголке губ.       — Доброе утро, Россио, — сказал Ричард голосом Лионеля, но интонациями — своими. — Артур сегодня похож на тебя, когда ты сердит. Та же складка между бровей.       Это была проверка. Вызов. Я здесь. Я не уйду. Решай.       Рокэ сделал шаг вперед, потом еще один. Его ноги были ватными.       — Где он?       — Спит. Глубоко. Ему… тяжело далось наше вчерашнее… откровение, — Ричард аккуратно вытер Артуру рот салфеткой. Движения были безупречными, отточенными — не такими, как у неуклюжего Лионеля. — Но мы можем поговорить. Как взрослые.       — Нет «мы»! — вырвалось у Рокэ, но он тут же понизил голос, кивнув в сторону Артура. — Ты не можешь просто… занять его место!       — А что, если он сам этого хочет? — тихо спросил Ричард. Он отодвинул тарелку и посмотрел на Рокэ прямо. — Что, если он устал быть вечно вторым? Вечно жить с призраком в твоей голове и в своей постели? Что, если он увидел вчера в твоих глазах такую тоску по мне, что понял — он никогда не сможет ее заполнить?       — Ты манипулируешь, — прошептал Рокэ. — Ты всегда манипулировал.       — Я предлагаю решение, — парировал Ричард. — Единственное возможное. Лионель любит тебя. Любит детей. Но он — не я. Он никогда не будет мной. И он это знает. А я… я могу быть. Через него. Для тебя. Для них. Это будет неидеально. Это будет… совместным проживанием. Но мы сможем быть семьей. Настоящей. Ты, я, дети. А он… он будет спать. Счастливо. Без боли от осознания, что он — лишь бледная тень.       Идея была чудовищной. Удобной. Соблазнительной. Рокэ чувствовал, как его сопротивление тает под напором этой безумной логики. Ричард всегда умел находить самые уязвимые места и предлагать самое простое, самое разрушительное решение.       — А если он не захочет «спать»? — с трудом выдавил Рокэ. — Если он захочет назад?       Ричард вздохнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но не на раскаяние.       — Тогда нам придется… договориться. Устанавливать график. Как соседи по коммунальной квартире, — он горько усмехнулся. — Я не монстр, Россио. Я не хочу его уничтожать. Я хочу жить. И он может жить своей жизнью… часть времени.       Это было безумием. Но это было структурированное безумие. План. Ричард всегда мыслил планами.       В этот момент в комнату вошла няня, чтобы забрать Артура на прогулку. Ричард естественно, как делал это сотни раз, поднял мальчика, поцеловал в макушку и передал женщине.       — Оденьте потеплее, на улице ветрено.       Это было так привычно, так правильно, что у Рокэ сжалось сердце.       Когда они остались одни, Рокэ опустился на стул напротив.       — Что ты хочешь от меня? Прямо сейчас.       — Выбора, — просто сказал Ричард. — Ты должен выбрать. Или ты продолжаешь эту пытку для всех троих — где я ворую минуты, он живет в страхе и непонимании, а ты разрываешься между нами. Или ты принимаешь новую реальность. Где мы с ним — одно целое для внешнего мира. Где дети имеют отца. Где ты имеешь… меня. Пусть и в таком виде.       — А если я выберу его? — тихо спросил Рокэ, уже зная ответ. — Если я скажу тебе уйти и никогда не возвращаться?       Ричард помолчал. Его лицо стало печальным и бесконечно усталым.       — Тогда я уйду. Я попытаюсь. Но я не уверен, что смогу. Связь слишком сильна. И он… он, возможно, уже не сможет быть прежним. Я оставил в нем след, Россио. Мы оба это сделали.       Это был шантаж. Но шантаж правдой. Они впустили демона в дом, и теперь изгнать его было не так просто.       Рокэ закрыл глаза. Перед ним стояли два образа. Лионель — живой, теплый, преданный, с его простой, светлой любовью, которая могла бы в ином мире исцелить его. И Ричард — сложный, ядовитый, безумный, мертвый и живой одновременно, его боль и его наркотик, его тюремщик и его дом.       Он думал о детях. О том, как Артур называл Лионеля «папой». О том, как Мари затихала на его руках. Они любили его. Простого, живого. Но они также были плотью и кровью Ричарда. И часть их, как ни крути, тянулась к нему даже в этом извращенном виде.       Он думал о себе. О пустоте года без Ричарда. О жгучем, запретном восторге этих ночей, когда Ричард возвращался. О скучной, безопасной перспективе жизни с Лионелем, где не будет ни этих взлетов, ни этих падений.       И он сделал выбор.       Не между добром и злом. А между двумя разными видами ада.       Он открыл глаза.       — Ты остаешься. Но на условиях. Не всегда. Не полный контроль. Ты даешь ему жить его жизнь. У тебя будут… часы. Оговоренные. Для детей. Для меня. И ты никогда, слышишь, никогда не пытаешься вытеснить его полностью. Иначе я найду способ разорвать эту связь, даже если мне придется сжечь все манускрипты Окделлов и отправить Лионеля на другой конец света.       Ричард смотрел на него, и в его глазах вспыхнула победа, тут же смягченная облегчением и благодарностью.       — Условия приняты.       — А теперь, — сказал Рокэ, вставая, — верни его. Мы должны поговорить. Все трое.       Ричард кивнул, закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них была растерянность, боль и страх Лионеля. Он смотрел на Рокэ, ища в его лице ответы.       Рокэ подошел и опустился перед ним на колени, взяв его холодные руки в свои.       — Лионель. То, что я скажу, будет звучать безумно. Но ты должен выслушать. И потом… потом решить, останешься ли ты. Потому что твой выбор теперь важен не меньше моего.       Он начал объяснять. Медленно, без прикрас. О магии. О Ричарде. О вторжении. О том выборе, который он только что сделал. Он предлагал Лионелю не просто быть любовником. Он предлагал ему стать сосудом, домом, соучастником в самой странной семье на свете.       И от ответа Лионеля зависело все. Потому что даже Ричард с его магией не мог удержаться в теле, если дух хозяина будет яростно сопротивляться. Выбор Рокэ был лишь первой частью уравнения. Теперь наступала очередь выбирать Лионелю. Принять ли эту долю, эту жуткую близость с призраком любимого человека ради того, чтобы быть рядом с тем, кого он любил живого? Или сбежать, спасая свой рассудок, и обречь Рокэ и детей на вечную войну с непрошеным гостем?       Рокэ смотрел в его испуганные глаза и ждал. Зная, что какой бы ответ ни последовал, покоя в этом доме не будет уже никогда.

***

      Лионель слушал, не двигаясь. Его лицо было восковой маской, на которой сменялись шок, неверие, ужас и, наконец, горькая, щемящая ясность. Когда Рокэ закончил, в комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом.       — Значит, все это время, — начал Лионель, его голос был хриплым от напряжения, — когда я чувствовал эти провалы… когда дети смотрели на меня так странно… когда ты смотрел на меня не как на меня… это был он?       Рокэ кивнул, не в силах вымолвить слово.       Лионель откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Спустя долгую минуту он заговорил, не открывая их.       — И теперь… теперь ты предлагаешь мне… делиться. Собой. С моим телом. С моей жизнью. С… с тобой.       — Я не предлагаю. Я прошу, — поправил Рокэ, и в его голосе впервые прозвучала мольба. — И я понимаю, насколько это чудовищно. У тебя есть полное право сказать «нет». Взять свои вещи и уйти. И я… я найду способ справиться с последствиями, — он не сказал, что это будет за способ. Он и сам не знал.       — А если я скажу «да»? — Лионель открыл глаза. В них уже не было страха. Была усталая решимость, как у солдата, идущего на верную гибель. — Что тогда? Мы составим расписание? Понедельник, среда, пятница — твой мертвый любовник, вторник, четверг, суббота — я? А в воскресенье кто?       — Не так, — быстро сказал Рокэ, хватая его за руку, чтобы остановить поток сарказма. — Часы. Не дни. Утром, когда дети завтракают — это ты. Вечером, перед сном, когда я читаю им — это может быть он, если захочет, но только с твоего разрешения в тот день. А ночью… — он запнулся.       — Ночью вы будете заниматься любовью, а я буду спать, как хороший мальчик, — закончил за него Лионель, и его губы искривились в безрадостной улыбке. — Прекрасный план. Удобный. Для вас двоих.       Он встал и подошел к окну, глядя на дождливый сад.       — Я люблю тебя, Рокэ. И я люблю этих детей. Больше, чем, наверное, следует, — он обернулся. — Но любить ли я настолько, чтобы делить тебя с призраком? Чтобы быть тенью в собственной жизни? Чтобы мои дети звали меня «папой», глядя в глаза, в которых светится другой человек?       Рокэ не нашел, что ответить.       — Я должен поговорить с ним, — неожиданно сказал Лионель. — С Ричардом. Лично. Без посредников.       Рокэ замер.       — Это… рискованно.       — Все, что связано с вами, рискованно, — парировал Лионель. — Но если уж мне предстоит это делать, я хочу посмотреть ему в глаза. Услышать его условия. И свои — высказать.       Рокэ, понимая, что иного выхода нет, медленно кивнул. Он взял флягу, сделал глоток сам, протянул Лионелю. Тот, не колеблясь, взял и выпил глубоко, залпом, как лекарство. Он сел в кресло, приготовившись, его взгляд был твердым.       Изменение наступило быстро. Тело Лионеля напряглось, потом расслабилось, но не обмякло, а наполнилось другой, более старой силой. Глаза открылись.       — Месье Савиньяк, — произнес Ричард его же голосом. В интонации было уважение, без насмешки. — Вы хотели поговорить.       Лионель внутри этого тела, казалось, не испугался. Он говорил через него.       — Я слушаю. Ваши условия. Мои условия. Говорите.       То, что последовало, было не переговорами, а, скорее, заключением странного, сюрреалистичного пакта. Ричард говорил откровенно. О своей боли, о своей любви к детям, о невозможности уйти. Он не оправдывался. Он объяснял. Лионель слушал, задавал жесткие, практичные вопросы.       — Вы будете контролировать мои руки? Мои мысли?       — Нет. Только действия. Ощущения… они общие. Мысли — нет, если ты не позволишь.       — А если мне нужно будет… быть с ним? По-настоящему? — Лионель кивнул в сторону Рокэ.       Ричард помолчал.       — Это… сложно. Но возможно. Если я отступлю. Это будет похоже на сон для меня. Но я буду знать.       — А дети? Вы не будете пугать их?       — Я их отец. Я умру снова, прежде чем причиню им вред. Я просто хочу их любить. Хоть так.       В конце концов Лионель выдохнул. Он выглядел изможденным, но решение было принято.       — Хорошо. Вот мои условия. Утро — мое. Вы не появляетесь до полудня без крайней нужды. Вечер после ужина — ваш, если хотите, но не каждый день. И никогда — против моей воли в этот конкретный момент. Вы не пытаетесь вытеснить меня, когда я не пьян и не сплю. И… и вы учитесь быть… добрее. К нему, — он посмотрел в сторону Рокэ. — Он заслуживает не остатков. Он заслуживает всего.       Ричард в его теле кивнул. Это был жест уважения.       — Принято. И я… благодарен. Это больше, чем я мог просить.       — Я делаю это не для вас, — холодно сказал Лионель. — Я делаю это для них. И для него.       Переговоры окончились. Ричард отступил, и Лионель, качнувшись, снова оказался в своем теле, с тяжелой головой и новым, невероятным грузом на душе.       С этого дня в особняке Окделлов воцарился новый, хрупкий порядок. Утром за завтраком был Лионель — немного более сдержанный, но по-прежнему нежный с детьми. Иногда днем, если Лионель был согласен и выпивал глоток вина, ненадолго появлялся Ричард — чтобы помочь Артуру с деревянным мечом или спеть Мари колыбельную. А по ночам… по ночам Рокэ иногда звал Ричарда. Но теперь он каждый раз спрашивал разрешения у Лионеля. И тот, стиснув зубы, кивал. Потому что видел, как после этих ночей Рокэ становился спокойнее, как будто яд тоски понемногу выходил из него.       Это не было счастьем. Это было перемирие. Страшное, нездоровое, но работающее. Три человека, связанные любовью, смертью и магией, научились существовать в одном пространстве, в одном теле, вокруг одних детей.       И Рокэ, глядя то на Лионеля, играющего с Артуром, то ловя знакомый взгляд Ричарда в чужих глазах, понимал, что он не сделал выбора между ними. Он выбрал их обоих. И этот выбор обрек их всех на жизнь, которая не была ни светом, ни тьмой, а вечными тяжелыми сумерками. Но в этих сумерках была любовь. Искаженная, страдальческая, но любовь. И для Рокэ Алвы, прошедшего через ад, этого пока что хватало.

***

      Первой заметила старая экономка, Марта. Она служила Окделлам тридцать лет и помнила маленького Ричарда. Однажды утром она застала Лионеля (как она думала) на кухне. Он стоял у окна, держа чашку с кофе непривычным образом — не за ручку, а обхватив ладонью, чтобы согреть пальцы. Именно так всегда делал герцог Ричард в прохладные дни, еще с детства, подглядев у старого повара.       — Месье Савиньяк, не хотите ли в столовую? Я подогрею все там, — сказала она, но ее взгляд застрял на его руках.       «Лионель» обернулся, и на его лице на мгновение мелькнула привычная лениво-благодарная улыбка Ричарда.       — Спасибо, Марта, но тут уютно. И кофе у вас, как всегда, превосходный, — он отхлебнул, и его взгляд, скользнув по полкам с припасами, стал оценивающим, хозяйским. — Сегодня, кажется, должны привезти трюфели из Эпинэ. Проследите, пожалуйста, чтобы их сразу убрали в холод. Они капризны.       Марта замерла. Фраза, интонация, даже этот легкий, задумчивый взгляд на полки — все это было точь-в-точь как у покойного хозяина. Месье Савиньяк никогда не интересовался поставками трюфелей.       — К-конечно, месье, — выдохнула она. — Я прослежу.       Когда он вышел, она долго стояла, глядя в пустоту. Потом перекрестилась и прошептала:       — Святая Агата, обереги этот дом…

***

      Старый дворецкий, Фернан, служивший еще Эгмонту Окделлу, был наблюдателен и молчалив. Его смутило, как «месье Савиньяк» начал ходить по длинному восточному коридору. Ричард, еще мальчишкой, выработал особую походку для этого скользкого паркета — короткий шаг, легкий упор на каблук. И вот теперь Фернан видел, как молодой граф, обычно стремительный и размашистый, неосознанно повторяет этот странный, узнаваемый паттерн. Более того, он останавливался у той самой рыцарской алебарды, что висела с незапамятных времен, и поправлял ее на стене одним точным движением, как делал Ричард, считая это своей личной обязанностью.       Однажды Фернан осмелился:       — Месье Савиньяк, вы, кажется, очень привыкли к нашему дому. Даже к его… особенностям.       «Лионель», проверявший почту на планшете, поднял глаза. Взгляд его был рассеянным, но в глубине светилась та самая острая, аналитическая искорка, которую Фернан знал слишком хорошо.       — Дом имеет душу, Фернан. И память. В нем просто нужно уметь слушать, — он отложил планшет и потянулся, разминая шею, снова жест — чистый Ричард. — Кстати, в Зеленой гостиной скрипит третья ступенька лестницы. Скажите плотнику, чтобы не менял дерево, просто подтянул болт под ковром. Там люфт.       Фернан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. О скрипе той ступени знали только он да герцог Ричард, который в детстве любил там прятаться. Плотник был бы поражен такой точной диагностике.

***

      Няня Артура, молодая и практичная Жанна, сначала ничего не замечала. Но дети — лучшие радары. Артур начал по-разному реагировать на «Лионеля». Иногда он бежал к нему с обычной детской радостью. А иногда подходил осторожно, смотрел в глаза и спрашивал: «Ты сейчас какой?»       Однажды Жанна зашла в детскую и увидела, как «Лионель» сидит на полу, собирая с Артуром сложный конструктор. Его движения были медленными, методичными, пальцы располагали детали с хирургической точностью. Он что-то тихо объяснял мальчику, и в его голосе звучали те самые низкие, успокаивающие обертона, от которых Артур обычно затихал в плохом настроении. Жанна знала этот тон. Она слышала его в редкие записи с камер няни, когда герцог Ричард убаюкивал сына в первые месяцы.       — Папа покажет, как строить крепость, — сказал «Лионель» и поправил несуществующие очки на переносице — нервная привычка Ричарда, когда он сосредотачивался.       Жанна осторожно кашлянула.       — Месье Савиньяк, пора Артуру на прогулку.       Человек на полу поднял голову. Взгляд его был ясным и чужим.       — Да, конечно, Жанна. Иди, капитан, одевайся. Крепость подождет.       Он поднялся, и его движения снова стали более угловатыми, молодыми — движениями Лионеля. Но отстраненная улыбка, которой он проводил мальчика, снова заставила Жанну похолодеть.       Она ничего не сказала Рокэ. Но стала внимательнее. И заметила, что герцог Алва, который раньше смотрел на месье Савиньяка с холодной отстраненностью или усталой благодарностью, теперь иногда смотрел на него с такой интенсивностью, будто пытался разглядеть кого-то другого. А в его собственных глазах в такие моменты плескалась буря из тоски, надежды и леденящего ужаса.       Слуги начали перешептываться. Не о потустороннем — они были люди практичные. Они говорили о «странном влиянии дома», о «тяжелом горе, которое сводит с ума», о том, что молодой граф Савиньяк, видимо, настолько предан памяти герцога и привязан к семье, что невольно перенимает его манеры. Это было логичное, человеческое объяснение. Но по ночам, когда в длинных коридорах особняка раздавались шаги — то быстрые и легкие (Лионель), то медленные, мерные, с легким шарканьем левой ноги (как у Ричарда после ранения в Варасте) — даже самые трезвые из них крестились и задерживали дыхание.       Дом больше не был просто домом. Он стал сценой, где разыгрывалась странная тихая пьеса с двумя актерами в одной роли. И зрители, в лице прислуги, уже не знали, аплодировать ли этому мастерству перевоплощения или в ужасе бежать за кулисы, боясь узнать, что кулис нет. А есть только бесконечный темный зал и призрак, который так жаждал вернуться на сцену, что нашел себе самого преданного дублера.