В одиночестве слишком тяжело

Мидория обращает внимание на Бакуго в тот момент, когда его ноги уже не держат. Он выглядит не то что вялым, а скорее убитым и выжатым. Что с ним происходит и почему он делает из себя овощ, который не способен передвигаться, становится загадкой не только для Мидории, но и для всего класса, что наблюдает за ним. Бакуго становится менее разговорчивым, хотя и до этого общительностью не отличался. Киришима начинает жаловаться на его состояние, говоря, что тот, на самом деле, стал более нервным и эмоциональным. Конечно, многие из класса над этим только посмеялись, но когда стали лично наблюдать такие изменения, как тихий срыв на кухне из-за неудачно порезанного хлеба, хотя прежде Бакуго бы громко выругался, или как слишком спокойная реакция на споры, начали переживать и сами. Мидория замечает куда больше. Бакуго привык быть сдержанным, боясь, что его натуру кто-то раскроет. И преимущество Изуку как раз в том, что он с этой натурой хорошо знаком. Поэтому когда в очередной раз в общей комнате Бакуго стоит и гладит свою школьную форму, Изуку подходит к нему и негромко начинает разговор:  — Каччан, с тобой всё в порядке? — он робко укладывает руку на свободное место гладильной доски, смотря в лицо Бакуго. Уставшее. Синяки под глазами, дрожащие ресницы, словно веки вот-вот закроются, расфокусированный взгляд — это всё говорит о том, что Бакуго не спит или спит очень мало. — Чего тебе?  — Я беспокоюсь за тебя.  — Со мной всё нормально.  — Ты вообще спишь? — спрашивает Изуку, протягивая к замершей с утюгом в руке ладонь, мягко касаясь чужого запястья. — Сгорит, — и Бакуго убирает утюг. — Давай поговорим.  — Я не хочу.  — Налей нам чай Момо. Он как раз заварился. Я поглажу твою форму и принесу, так что жди меня в своей комнате, — как всегда ловко игнорируя сопротивление Бакуго, просит Изуку, в ответ получая не особо впечатлённое: «Не указывай мне». Бакуго выдыхает и то ли от усталости, то ли по другим причинам, но отступает и выполняет то, о чём его попросил Изуку. На удивление, Мидория успевает погладить форму ещё до того, как Бакуго поднимается в комнату, потому отправляются они туда вместе под взглядами одноклассников. — Не плетись за мной, — раздражённо бросает Бакуго.  — Весь класс видит, что с тобой что-то не так.  — Со мной всё в норме.  — Не заметно, знаешь ли, — несмотря на возражения Изуку свободно заходит в комнату Бакуго, распоряжаясь его формой в шкафу. Бакуго что-то бубнит и фыркает, но не орёт. — Я уже третий раз тебя пытаюсь вывести, но у тебя, кажется, даже на то, чтобы как обычно разозлиться сил нет.  — С чего ты взял, что причина в этом? — Бакуго ставит маленький поднос с двумя кружками чая на прикроватную тумбочку, усаживаясь на постель.  — Потому что слишком долго знаю тебя, чтобы не понять, в чём дело. Тебя мучает бессонница?  — Отвали.  — Каччан, — вздыхает Изуку и садится рядом, опираясь двумя руками на кровать и подаваясь вперёд, чтобы прямо заглянуть в лицо Кацуки. — Подумай: если не со мной, то с кем тебе удастся поговорить?  — С кем угодно, — Бакуго берёт кружку и делает из неё глоток. Он молчит слишком долго, напрягая этим Мидорию, но после всё-таки выдыхает, понимая, что тот от него не отвянет. — Да, виновата бессонница.  — Сколько ты спишь?  — Если получается, то три или четыре часа в сутки.  — Ты… пробовал что-нибудь сделать?  — Начать считать овец перед сном? — с усмешкой спрашивает Бакуго, но когда сталкивается с серьёзным выражением лица Изуку, закатывает глаза. — Да, пробовал.  — У тебя… мысли? Или может быть кошмары? Ещё я слышал, что у некоторых людей проявляется бодрость, когда они ложатся в посте… — Кошмары. Ты слишком много говоришь, Деку.  — Кошмары? — удивлённо и даже поражённо спрашивает Изуку. На какое-то время повисает молчание. Бакуго невозмутимо продолжает пить свой чай, пока Мидория изучает его лицо и словно пытается влезть в его голову, чтобы понять, что в ней происходит. Но, конечно, ничего не понимает.  — Хватит пялиться. Ты узнал, что хотел, так что вали отсюда.  — Я хочу помочь.  — Издеваешься?  — Но я правда беспокоюсь, Каччан. Даже после всего, что между нами было, ты продолжаешь меня отталкивать. Бакуго закатывает глаза, крутя в своих руках уже пустую кружку. Он смотрит куда-то сквозь неё, и Изуку не может не обратить внимание на тени, пролегающие под его глазами, в его взгляде. — Ты слишком напряжён, — констатирует Изуку. — Пробовал расслабляться?  — Киришима мне проиграл вчера.  — Ты что, устроил спарринг и считаешь, что так можно расслабиться? — шокировано смотрит на него Изуку, непроизвольно двигая руку в его сторону и сталкиваясь с бедром. Бакуго на мгновение хмурится, а потом устало смотрит на Изуку, мол: а что не так? — Расслабляться нужно… другим способом.  — Каждый расслабляется так, как ему нравится.  — Да, но разве ты чувствуешь себя расслабленным после этого? — вздыхает Изуку. Бакуго на мгновение замирает, словно вообще перестаёт дышать, после чего дёргает верхней губой и смотрит на Мидорию.  — И что ты предлагаешь? Изуку мягко улыбается, вместе с этим без слов отодвигаясь к изголовью кровати Бакуго, подкладывая себе под спину подушку. Он хлопает по свободному месту между ног, приглашая Бакуго к себе, на что тот презрительно морщится и фыркает.  — Каччан, — настаивает Изуку, и Кацуки выдыхает, всё-таки сдаваясь. Он ставит кружку на тумбочку, после чего оказывается лежащим на Изуку, а вернее — на его бёдрах. — Я тебя люблю. — Заткнись.  — Ты мог сказать мне, что с тобой не так.  — Что ты собрался делать?  — Массаж? — В таком положении?   — Да, — руки Изуку сползают по плечам Бакуго, надавливая на напряжённую грудь по бокам, срывая с уст Бакуго недовольное шипение боли. — Твои мышцы забиты.  — Я и без тебя это знаю.  — Поговори со мной, — просит Изуку, ведя руками с нажимом по напряжённым и забитым мышцам. Он не давит слишком сильно, желая их сначала разогреть, чтобы не навредить сильнее. Кацуки слегка морщится, но не сопротивляется.  — Что ты хочешь услышать?  — Что с тобой происходит?  — Ты уже услышал ответ.  — Я хочу знать подробности. Бакуго глубоко вздыхает и шумно выдыхает, укладывая свою голову на бёдрах Изуку удобнее. Он подкладывает свои руки под колени Мидории, чтобы притянуть его ноги ближе к себе и оказаться зажатым между ними. Это… немного затрудняет доступ к мышцам, из-за чего Изуку прекращает только начатый массаж. Скулы Мидории в мгновение покрываются румянцем, и он даже собирается опустить ноги обратно, но руки Бакуго упорно держат их на месте. Изуку ничего не остаётся, кроме как шумно выдохнуть и сдаться. — Тебе не нравится?  — Нравится.  — Тогда..? — Хочу немного полежать. — Но ты же не будешь в таком положении спать? — досадливо едва ли не пищит Изуку, прикрывая рот костяшками, желая скрыть румянец, за которым уже даже веснушек не видно. Конечно, говоря о бессоннице, Кацуки вряд ли погрузится в сон, но ничего более умного спросить в голову Изуку не приходит. — Деку, — выдыхает Кацуки. — Сколько можно бегать от меня?  — Я-я… я не бегаю.  — Ты прямо сейчас сбежать хочешь.  — Ну ты просто… Прямо так… — Изуку не может и слова сказать. Он шумно воет, закрывает обеими ладонями лицо и запрокидывает голову назад.  — Всё ещё хочешь поговорить?  — Угу, — мямлит Изуку.  Однако ему требуется время, чтобы прийти в себя и вернуть своё внимание к всё ещё лежащему у него между ног Бакуго. С этим приходится смириться. Изуку выдыхает и опускает ладони на голову Бакуго, впутывая свои пальцы в его волосы только одной руки, вторую вскоре убирая.  — Ты первый, кто делает вид, что между нами ничего нет, — наконец подаёт голос Изуку.  — Между нами практически ничего нет из-за твоей способности избегать меня.  — Я первый подошёл, — на это Бакуго фыркает. — Ты из-за этого… — Нет, — резко отвечает Бакуго. — Просто снится многое.  — Например? — выдыхает расслабленно Изуку, всё-таки радуясь тому, что его смущение не является сейчас основной проблемой.  — Смерти, — глухо произносит Бакуго.  Под пальцами Изуку чувствует, как напрягается даже голова и волосы Кацуки. Он мягко массирует кожу, желая утолить напряжение хотя бы здесь, что очень помогает. Кацуки расслабляется спустя некоторое время, превращаясь в прирученного кота на ногах у Изуку. Мидория часто замечает такие детали. Бакуго не из тех, кто любит проявлять тактильность. Зачастую он избегает подобного, но сейчас, когда отношения между ним и Изуку выяснены, когда они поняли, что являются друг для друга чем-то большим, чем просто друзья детства, Кацуки позволяет себе расслабиться в чужих руках, нежели напрячься. И Изуку понимает, видит, что это новое чувство для Кацуки важно, он бережёт его и боится потерять. Как дикий, никогда не получавший ласки кот наконец попал в добрые и заботливые руки, так и Бакуго, впервые почувствовавший в чужих прикосновениях искренность и безопасность. — Чьи? — негромко спрашивает Изуку.  — Всех, кто мне дорог.  С самого начала Мидория был удивлён тому, что Бакуго снятся кошмары. Нет, он знает, что Кацуки имеет чувствительную натуру. Об этом говорит вообще всё, даже его столь вспыльчивый характер. Взгляд Изуку невольно касается фотографии в рамке на рабочем столе Бакуго: Кацуки и его родители на фоне ёлки у себя дома перед фотоаппаратом. Это неудачная фотография, но все на ней искренне улыбаются и смеются, пусть Бакуго и похож больше на ёжика, что вот-вот взорвётся от крепких объятий матери. Все эти маленькие детали так кричат о том, что Бакуго куда более восприимчив, чем кажется, что странно от того, что ещё есть люди, считающие его комком ярости. — Можешь идти в комнату, если собираешься находиться в таком состоянии.  — Да… да я просто… ты… ну… — Изуку снова заливается краской смущения. — Дай мне время.  — И откуда в тебе смелости говорить столько странных слов, когда ты не можешь даже обнять меня, — фыркает Бакуго и прижимается носом к бедру Мидории. — Говорить одно… — хнычет Изуку.  — Действия — самый явный показатель. Мидория что-то невнятно фыркает, приглаживая волосы Кацуки назад, чтобы те не лезли в глаза. Бакуго прикрывает веки, наслаждаясь прохладой ладоней Изуку и его мягкими бёдрами, которые Изуку так и не удаётся вернуть в прежнее состояние, чтобы не иметь такого смущающего вида. — Если тебе нужно высказаться... — начинает Мидория, и Бакуго весьма красноречиво и доходчиво фырчит, смотря на Изуку с особенно презрительным взглядом, специально для этого открыв глаза. — Правда, Каччан. Скажи: что именно снится? Может, если ты отпустишь это, станет легче? — Ничего особенного мне не снится, — вздыхает Кацуки. — Отцепись от меня, Деку.  — А потом говоришь, что это я тебя избегаю? — набравшись смелости из-за появившейся обиды за клевету, Изуку сжимает бёдрами голову Бакуго. Жаль, что находятся они не в том положении, чтобы Изуку мог его задушить. Кацуки содрогается под напором Изуку и выгибает брови в неком насмехательстве, после чего снова открывает глаза, чтобы посмотреть на Мидорию, как на ребёнка. — Что? — Ты думаешь, что сжав меня своими ахуеть-какими-сексуальными бёдрами, сможешь заставить меня говорить?  — Ч-что? — Изуку моментально ослабляет хватку, и его щёки тут же становятся багрово-красными. — Да ты издеваешься. — Ты всегда ведёшься.  Мидория снова воет, вместе с этим обхватывая щёки Бакуго и склоняясь над ним так сильно, что едва ли не сталкивается с ним своим лбом. Бакуго ухмыляется, после чего поднимает голову выше и в точно таком положении втягивает Изуку в поцелуй. Из-за столь неудобной позы он получается мягким и нежным, нежели как обычно страстным, жадным и яростным.  — Каччан, — шепчет Изуку прямо ему в губы, пока тот опускается обратно на его бёдра. — Неужели тебе не хочется поговорить?  — Я никогда не говорил и не собираюсь начинать, — хмыкает Бакуго, проводя по своему бедру рукой, чего Изуку особенно избегает взглядом. Еще минут пять назад у Бакуго встал член. Он никогда не переходит установленные границы, позволяя Изуку самому выбирать ее тип развития их отношений.  — Попробуй хотя бы.  — Не хочу, Изуку, — выдыхает Бакуго. Назвал по имени. По коже пробегают мурашки от такого обращения, а глаза непроизвольно закрываются от удовольствия. Хочется укрыться под пледом или одеялом, лишь бы больше не подвергаться этой пытке, но она так сладка, что избегать её было бы глупо.  Мидория выдыхает, принимая своё поражение. Разговорить Бакуго на тему, о которой говорить он не хочет, всё равно что быка доить. Изуку легонько шлепает Кацуки по плечу, прося перевернуться на живот, после чего проводит руки вдоль его спины, до куда может дотянуться. На Бакуго, как обычно, соблазнительная майка-алкоголичка, что своей простотой подчёркивает его мышцы. Бакуго, ведомый руками Мидории, обхватывает его торс и подтягивается, устраивая голову у бока Изуку и давая тому возможность спускаться ладонями куда ниже, чем до этого. Открытая область становится слабостью Кацуки, потому что стоит Изуку разогреть мышцы, как начинаются самые настоящие мучения и пытки.  Мидория надавливает на особенно забитые мышцы, не щадя силы и массируя порой с такой импульсивностью, что быстрее дыра появится, чем расслабление. Однако это не кажется неприятным, с губ Кацуки изредка срываются выдохи, мычания, а порой и тихие вскрики, когда Изуку находит точки, особенно нуждающиеся во внимании расслабляющих рук.  — Тебе нужно поспать, — говорит Мидория, когда его руки доходят до поясницы Бакуго, отчего тот дрожит и напрягается.  — Сегодня я поспал восемь часов. — Ты всё ещё хочешь спать.  — Нет. Мы встретились, когда я только проснулся.  Изуку расслабленно выдыхает, мягко проводя вдоль всей спины Бакуго несколько раз, снова задерживаясь на пояснице и массируя её круговыми движениями. Кацуки слегка выгибается, словно навстречу, а лицом зарывается в футболку Изуку. Конечно, ему нравится. Глупо было бы, если бы не нравилось! Изуку слишком хорошо знает, на какие мышцы больше всего приходится нагрузка. — Из-за взрывов у тебя будут проблемы со спиной, — начинает своё рассуждение Изуку. — Тебе можно было бы попросить поддерживающее оборудование у класса поддержки, потому что если так продолжится дальше, то рано или поздно ты получишь травму. Наверное, сильная отдача из-за причуды? В начале первого учебного года я заметил, что ты дергаешься назад из-за взрыва, а когда взял твою нарукавную гранату, и подавно убедился в том, как тяжело удерживать равновесие и контроль из-за такой силы… — Деку, — перебивает Бакуго. — Заткнись уже. Мне хватает твоих рук.  — Что? О чём ты?  — Тебя слишком много.  На какое-то время Изуку замолкает и даже перестаёт массировать поясницу Бакуго, пытаясь понять, о чём тот говорит и что имеет в виду. Однако ни одной мысли в голове нет, когда перед взором так дрожат ноги Бакуго. Мидория слегка хмурится и склоняет голову набок. Неужели ему требуется массаж всего тела, чтобы получить расслабление? Без каких-либо слов ладони Изуку скользят к ягодицам Бакуго, надавливая на точки, что точно также нуждаются в расслаблении. Однако реакция Кацуки совершенно не та, какую ждёт Изуку.  — Чёрт, — срывается у Бакуго после того, как с этих же уст слетело странное, совершенно не то мычание, какое Изуку слышал до. Не нужно быть шибко умным и сообразительным, чтобы понять, в чём дело. По рукам Изуку пробегают мурашки, предвещающие, предупреждающие об опасности, но руки тянутся сами. Изуку проводит по ягодице Кацуки одной ладонью, надавливая на мышцы и переходя к копчику, оказываясь между ягодицами двумя пальцами и проводя несколько дальше дозволенного. Бакуго дрожит под ним, напрягается, как струна, но не сопротивляется. Мидория шумно выдыхает, когда сжимает ягодицу Бакуго совершенно не с той целью, чтобы расслабить мышцы.  — Изуку, — шепчет Кацуки, сильнее сжимая в объятьях торс Мидории. Это не предупреждение, не угроза — это мольба. Бакуго нуждается в чем-то, что Изуку может с легкостью ему предоставить, не нужно долгих размышлений, чтобы понять, чего Бакуго так жаждет. Не успевает Мидория и подумать над своими дальнейшими действиями, как Бакуго приподнимает свои бёдра навстречу ладони Изуку. Мало того, что Кацуки произносит его имя, позабыв о прозвище, в таком тоне, так ещё и соблазняет, провоцирует действиями. Изуку приходится сглатывать, чтобы вернуть себе возможность дышать, когда рука скользит под резинку шорт Бакуго, обхватывая ягодицу и сжимая её без препятствий, вызывая у Кацуки странные, но до жути приятные глазу судороги.  — Каччан, ты…  Не успевает Изуку закончить мысль, как Кацуки приподнимается на руках и садится на Мидорию, обхватывая его лицо ладонями и втягивая в тот самый страстный, яростный и жадный поцелуй, в котором практически нет той мягкости и нежности. Кацуки прижимается к Изуку так сильно, что невозможно не почувствовать его возбуждение. И Мидория прекрасно чувствует собственное, когда ягодицы Бакуго удобно устраиваются как раз на том месте, где сконцентрировано это возбуждение. В этом поцелуе, что скорее похож на соперничество, уже чувствуется привкус крови, и неизвестно чей, ведь каждый желает урвать лакомый кусочек, кусая чужую мягкую и столь дерзкую губу. Мидория улыбается в поцелуе, отстраняясь и напоследок оставляя на уголке губ Бакуго поцелуй, когда замечает чересчур сильную дрожь во всём теле Бакуго. — Ты в порядке? — спрашивает Изуку, запрокидывая голову, чтобы удобнее смотреть в глаза Кацуки.  — Более чем.  — Ты весь дрожишь.  — Это… Реакция такая, — хмыкает Кацуки, неловко отворачивая и опуская голову. — Просто… — Волнуешься? — подсказывает Изуку, сжимая в своих руках уже две ягодицы Кацуки. — Что ты там говорил о действиях?  — Давно таким смелым стал? Я всё ещё могу подорвать тебя. — Видя твою реакцию… — загадочно улыбается Изуку, одним движением стягивая шорты Бакуго вместе с трусами. Впрочем, тот даже не сопротивляется, а наоборот помогает. Однако каково же удивление Изуку, когда Кацуки протягивает руку к тумбочке и достаёт из нее тюбик со смазкой и упаковкой презерватива. — Каччан… — Даже не спрашивай, идиот.   Изуку выдыхает, забирая из рук Кацуки все принадлежности. Конечно, он знает, как этим пользоваться. Конечно, такое уже не первый раз. Конечно, он волнуется так, что всё-таки в первый.  — В прошлый раз такого не было, — говорит Изуку, намекая на дрожь в теле Бакуго.  Им уже по восемнадцать, и как только наступило совершеннолетие, они и большая часть класса отправились в поездку. В отелях предусматривалось больше необходимого и запланированного, и Бакуго с Мидорией, взбудораженные прогулкой, выясненными отношениями, не могли не воспользоваться возможностью (позже оказалось, что стены картонные, и соседи в виде Киришимы и Мины слышали их). Но сейчас всё иначе.  — Ты и сам знаешь ответ. Я ни черта не спал, так что… — Нам стоит закончить? — Нет, — едва ли не рычит на ухо Изуку Кацуки. — Я хочу. Мидория сглатывает, проводя ладонью по округлой ягодице Кацуки и заводя два пальца к сжавшемуся сфинктеру. Бакуго вздрагивает, прижимаясь к Изуку сильнее, пока тот только обводит кольцо мышц кончиком пальца. Мидории доставляет удовольствие возможность довести Бакуго до такого смущающегося, уязвимого состояния, когда он обхватывает коленями торс Мидории и прижимается к нему так, что тот чувствует его возбуждение животом. Изуку выливает на руку немного смазки, после чего проводит по сжавшемуся кольцу мышц, мягко вводя один палец и срывая с уст Кацуки выдох. Он крепко обнимает Изуку за шею, мягко целуя его в нее, кусая за мочку уха и утыкаясь носом в волосы. Мидория шумно выдыхает прямо у уха Бакуго, наслаждаясь столь возбуждающими поцелуями и укусами. Кацуки старается быть нежным, не причинять слишком много боли, пока Деку растягивает его, вводя уже второй палец. Обилие смазки помогает избегать неприятных ощущений и резкой боли. Изуку понял это, ещё когда они занимались этим в первый раз. И, к счастью, пусть тогда никто и понятия не имел, как действовать, всё обошлось без травм (за исключением пары синяков из-за неудачных поз). Волнение и беспокойство Изуку не беспочвенны — в прошлый раз Бакуго был сверху. Сейчас вся ответственность за безопасность и наслаждение лежит на плечах неопытного и совершенно ничего не знающего Изуку (он отказывается верить, что у Каччана прошлый раз тоже был первым, потому что было слишком невероятно), и он просто не может облажаться, потому становится чересчур нежным по отношению к Кацуки, что последнего в какой-то момент начинает раздражать. Изуку чувствует его взрывы в сердце, пусть тот и смиренно ждет, когда Изуку соберется с силами, уверенностью и начнет действовать поживее. Проходит не так много времени, прежде чем пальцы Изуку начинают двигаться глубже и быстрее. Бакуго, от получаемого удовольствия только одним фингерингом, запрокидывает голову назад и приподнимается на коленях, словно желая соскользнуть с пальцев Изуку, однако тот крепко удерживает его на месте, обхватывая одной рукой торс Кацуки. Бакуго склоняет голову набок, плотно сжимая губы и закрывая глаза от удовольствия. Изуку видит на его щеках румянец, и это выглядит так неестественно, словно галлюцинация — моргнуть, и всё пропадёт. Изуку смотрит до последнего на эти покрасневшие от возбуждения и получаемого удовольствия щёки, прежде чем приближается и проводит языком по шраму на скуле. — Чёртов извращенец, — бубнит Бакуго, ловя язык Мидории своим ртом и сплетаясь с ним в танце, только позже соприкасаясь губами и погружаясь с головой в крышесносный, сводящий с ума поцелуй. Пока Изуку контролирует весь процесс, пока растягивает Кацуки, пока надевает презерватив, Бакуго по-настоящему наслаждается своей пассивной позицией, отчего-то доверяя Мидории всего себя, своё тело. Возможность делать с Кацуки вообще всё, что только придёт в голову, сводит Мидорию с ума. Как такое вообще возможно, что ранее бесившийся от каждой просьбы Бакуго теперь послушно выполняет всё, что ему скажет Изуку: «Положи руки так», «Повернись вот сюда», «Сядь поудобнее вот здесь». У Мидории даже получается приподнять Бакуго за торс так, чтобы появилась возможность мягко приставить головку члена к растянутому кольцу мышц, без каких-либо усилий, словно в его руках не «взрывоубийственный бог динамит», а всего лишь тряпичная кукла. Стоит Изуку проникнуть всего на немного, как ранее расслабленное под его ласками тело Бакуго напрягается, а на его губах так и замирает не сумевший заполучить звук стон, который Изуку старается как можно скорее спрятать в своих губах, мягко целуя уголки рта Бакуго, словно успокаивая его. Изуку знает, как непривычна и даже неприятна инородная твердость в мягком нутре, потому старается поддерживать Кацуки своими поцелуями, поглаживаниями и мягкими, отвлекающими своей резкостью укусами в грудь. Из-за позы Бакуго находится выше, чем Мидория, потому, прижимаясь губами к груди Бакуго и оставляя на ней багровые пятна, напоминающие лепестки роз, Изуку смотрит на возбужденный объект своей любви исподлобья, снизу, наслаждаясь этим завораживающим видом, доставляя неимоверное удовольствие, оставляя различные поцелуи и отметины на груди Кацуки. Вместе с этим Мидория, удерживая Бакуго за торс, опускает его, чтобы оказаться глубже, чтобы коснуться места, какого касаться, кажется, запрещено, но которое принесет удовольствие, сносящее голову и уносящее сознание на волнах удовольствия. — Каччан, — шепчет Изуку, желая слизать покраснение от своих зубов возле соска Бакуго. — Ты такой сладкий. — Заткнись, — сквозь зубы дрожащим голосом шепчет Кацуки, самостоятельно опускаясь вниз. От пронзающей боли он стонет на ухо Изуку, дрожащими руками обхватывая его шею и что-то невнятно хныкая, привыкая к боли и наполненности внутри. — Зачем? — с волнением спрашивает Изуку, удерживая Кацуки за торс, чтобы тот более не действовал столь безрассудно. — Ты же можешь навредить себе, глупый, — он говорит нежно, ласково и почти слащаво, на что Бакуго весьма красноречиво хмыкает и фырчит возле уха Мидории. — Выеби уже меня. Я... — Кацуки сглатывает ком возбуждения, прежде чем продолжить. — Я не настолько нежный, чтобы не выдержать такой ерунды. — Внутри ты очень даже нежный, — улыбается Изуку, целуя Кацуки в висок. — Доверься мне и не делай так больше. Пусть и признаю, что это весьма ускорит процесс, — он тихо хихикает, целуя Кацуки уже в плечо и получая в ответ на свое признание самодовольную ухмылку с усмешкой. — Кацуки Бакуго, — шепчет Изуку, словно впервые пробуя на вкус имя и фамилию Каччана. Тот вздрагивает и сжимает руки на обхваченных плечах Изуку. Наверняка после этого останутся следы. Бакуго привыкает к длине и инородной твёрдости внутри себя, что Изуку замечает по расслабляющимся плечам. Очень вовремя он начинает двигать бедрами, удерживая Бакуго за торс на одном месте. Стоит сделать один толчок — как тело в его руках содрогается, мышцы напрягаются, а лицо искажается в гримасе наслаждения. Мидория вглядывается в каждую изменившуюся черту лица, в каждый новый цвет на нем и запоминает все до мелочей, желая запечатлеть у себя в голове этот вид, как картину в Лувре, ведь это лучшее, что он мог увидеть за свою жизнь. Это заставляет двигаться его быстрее, меняя в выражении Бакуго уже изученные черты. Однако чем глубже проникает Мидория, чем больше изучает внутри Кацуки, на удивление находя нужные места и усердно задевая их, тем чаще Бакуго превращается в оцепеневшую и со временем растекающуюся по плечам Изуку массу. С его губ редко срываются стоны, словно он боится потревожить что-то, глубоко затаившееся в тенях этой комнаты. Но Мидории совершенно точно не нравится то, что Бакуго от этого кусает свои губы едва ли не до крови. Изуку ловит его губы своими, вовлекая их в поцелуй и смазывая их своим языком, чувствуя на нем привкус крови. Приятный. Это странно, но не менее возбуждающе. — Ты прекрасен, — шепчет Изуку, когда отстраняется от губ Бакуго и мягко целует его в щеки, скулы, челюсть, подбородок, шею и спускаясь ниже. Он чувствует, как только от одних поцелуев по коже Бакуго бегут мурашки. Ему мало. Изуку хочет, чтобы Кацуки забыл свое имя, чтобы не помнил ничего, кроме Изуку. Странное и пугающее желание, которое Мидория прячет глубоко внутри себя, возобновляя более быстрые движения бедрами. Он уже устает двигаться в таком положении, находя новый способ получения удовольствия. Его руки по-прежнему находятся на торсе Бакуго, благодаря чему он теперь может вынудить двигаться того. И, к сожалению или счастью, эта возможность заводит Бакуго сильнее, чем всё до. Кацуки начинает движения самостоятельно, выгибаясь в спине и открывая рот, ловя вылетающий из него соблазняющий слух Изуку стон. Да, наконец-то.  — Молодец, — хвалит Кацуки Изуку, обнимая его обеими руками и скрещивая их у него за спиной, давя на плечи так, чтобы войти на всю длину, вырвать из Бакуго такой стон, что в глазах появляются искры, что ладони потеют. Пот Кацуки — всё равно что нитроглицерин. Стоит хоть одной искре коснуться Изуку, и, кажется, он взорвется, ибо их пот уже смешался в однородную массу. — Быстрее, — шепотом, почти скуля, просит Бакуго и получает это. Изуку нужно было услышать эту просьбу, почти мольбу, чтобы сорваться с поводка и ускорить темп до потери дыхания, до онемения и потери трезвого сознания. Он по-прежнему действует так, чтобы не навредить Бакуго, но больше не обращает внимание на сжимающие его предплечья руки, на желание вырваться из его цепких объятий, на попытки сделать вдох. Изуку чувствует, как сильно твердеет член Бакуго, понимает, что еще немного, и он кончит без стимуляции. Впрочем, Мидория уже и сам на пределе. Гортанное дыхание вырывается из его рта вместе с тихими стонами, из-за сухости превращающимися в подобие рычания, а руки сжимают Бакуго в объятьях так сильно, что тому уже тяжело дышать. Но, кажется, именно этот дискомфорт срывает Бакуго голову, ибо почему еще он так обильно и громко кончил, растекаясь в руках Мидории, стоит тому только выйти из него и кончить в презерватив. — Каччан, — выдыхает Изуку, обмякая, но по-прежнему удерживая на себе все еще дрожащего от оргазма Кацуки. Он прячет свое лицо у Мидории в плече, не желая, чтобы его удовлетворение, какое с лица он стереть еще не успел, не увидел никто. Как жаль. Как жаль, что Изуку его увидел и только благодаря этому почувствовал расползающийся по паху ток. — Вот и поговорили... — тихо смеется Изуку, что подхватывает и Кацуки. — Ты прав, расслабляться можно и по-другому, — шепчет Бакуго, укладывая голову набок на плече у Изуку, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я люблю тебя, — выдыхает Изуку, очень точно замечая на уязвимом лице Кацуки смущение, а в глазах странный, но приятный блеск, который Бакуго желает спрятать, отводя взгляд куда-то в сторону. Кажется, он невнятно бубнит что-то наподобие «я тебя тоже», но, возможно, это всё фантазия Изуку. Не мог же Бакуго настолько расстроиться, чтобы сказать такие слова, какие не говорил ни разу за эти полгода, что они начали встречаться?