Фонд будущего

Лизе было скучно. Эта мысль преследовала её каждое утро, когда она просыпалась в своей огромной спальне на Патриарших, смотрела на новый гардероб, забитый вещами, которые надевала один раз, на горы косметики, которой не пользовалась и вполовину. Всё приелось. Все развлечения, все люди, все возможные сценарии были отыграны, как заезженная пластинка. Она чувствовала себя актрисой, которую засунули в бесконечный, скучный спектакль без финала. А потом появился Кирилл с его тайной. Это было кино. Настоящее, захватывающее, опасное кино, в котором она стала не просто зрителем, а главным действующим лицом, хранителем секрета. Она чувствовала себя всемогущей. До той самой прогулки, когда они увидели того мужчину в кафе. После этого всё прекратилось. Кирилл замолчал. Захлопнулся, как раковина. Она звонила. Он не брал трубку. Писала смски — приходила одна-две сухие фразы, без намёка на продолжение диалога. Приезжала к его квартире — свет горел, но дверь была заперта, и на звонки никто не открывал. Лиза металась между раздражением, обидой и странным, всё нарастающим беспокойством. Тайна, которую она хранила, жгла ее душу. Ей нужно было действо. Ей нужен был её герой.

***

В тот вечер что-то было не так с самого начала. Она вновь попыталась дозвониться до Кирилла — привычные гудки сменились холодным голосом автоответчика. Она набрала снова. И снова. Сбросила. Написала: «Ты где?» Тишина. Написала: «Кир, ответь, пожалуйста. Я волнуюсь». Тишина. И тогда внутри неё что-то щёлкнуло. Не раздражение — страх. Ледяной, липкий, совершенно иррациональный страх, от которого похолодели пальцы, сжимающие телефон. Она схватила пальто, выскочила в февральскую мглу. Всю дорогу грызла ноготь до крови, смотрела на мелькающие за стеклом огни и убеждала себя, что просто хочет убедиться, что он жив. Что он просто пьян и не слышит звонков. Что всё будет хорошо. Дверь в его дорогую квартиру была не заперта. Это было первое, что она заметила — ручка поддалась без сопротивления, и тяжёлая металлическая дверь приоткрылась, пропуская её в полумрак прихожей. Лиза нахмурилась. Кирилл не был параноиком, но всегда проверял, прежде чем лечь спать. А тут — открыто. Приглашение? Или что-то другое? На пороге, сбитые в кучу, стояла его собственная обувь. И рядом — чужая. Мужские туфли, но меньшего размера, из дешёвой кожи, стоптанные, явно не из гардероба её друзей. Грязные. С присохшей к подошве грязью, будто их владелец пришёл откуда-то из другого, неблагополучного мира. Внутри был погром. Не в смысле разгрома, а в смысле болезненного, запущенного хаоса, который накапливается неделями, когда человек перестаёт замечать реальность вокруг себя. В гостиной на столике громоздились пустые бутылки — виски, водка, какие-то дешёвые напитки. На полу валялась скомканная одежда, какие-то бумаги, осколки стекла — кто-то разбил бокал и даже не потрудился убрать. В воздухе висел тяжёлый, спёртый запах — перегар, пот, дорогущий табак и ещё что-то приторно-химическое, сладковато-тошнотворное, от чего у Лизы защипало в носу и сжался желудок. Она замерла в прихожей, прислушиваясь. Тишина. Слишком густая, слишком неестественная. А потом — звук. Издалека, из глубины квартиры, донёсся стон. Не любовный, не страстный. Хриплый, сдавленный, полный боли — животной, вымученной, такой, от которой волосы встают дыбом. Звук существа, которое не ждёт помощи, потому что давно поняло — помощи не будет. Лиза замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, к этим грязным чужим туфлям. Разум закричал: «Уходи! Не лезь! Это не твоё дело! Вызывай полицию, вызывай кого-нибудь, но не входи туда!» Но ноги, будто ватные, понесли её вперёд, по коридору, мимо кухни с горой немытой посуды, к двери в спальню. Она ступала бесшумно, сама не зная зачем. Может, надеялась, что ей показалось. Что это просто музыка, телевизор, чья-то глупая шутка. Дверь в спальню была приоткрыта. Тонкая полоска тёплого света падала в тёмный коридор. Лиза заглянула в щель. И мир на секунду остановился. Кирилл был привязан к собственной кровати. К изголовью, к массивным дубовым столбикам, его запястья были стянуты чем-то — ремнями, верёвками, она не могла разглядеть в полумраке, да и не хотела. Он лежал на спине, полностью обнажённый, и над ним, как марионетка над сломанной куклой, нависал парень. Мелкий, щуплый, совершенно голый, с слегка сальными волосами, свисающими на лицо. Он двигался резко, грубо, ритмично, не замечая ничего вокруг, упиваясь своей властью. Лиза не сразу поняла, что он делает. А когда поняла — её желудок сжался в ледяной, тугой комок, и кровь отхлынула от лица так резко, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Молча, методично, как заводная кукла, не обращая внимания на его состояние. Его руки сжимали бёдра Кирилла с такой силой, что на коже оставались багровые следы. Его дыхание было частым, свистящим, с присвистом — лёгкие, убитые дешёвыми смесями, едва справлялись с нагрузкой. В комнате пахло потом, немытым телом и той же сладковатой химией, что висела в воздухе во всей оставшейся квартире. Взгляд Кирилла был затуманен наркотической дымкой, зрачки расширены так, что почти не видно радужки — некогда красивой, а теперь мёртвой. По его щекам текли слёзы, смешиваясь с потом и грязью, губы были искусаны в кровь, запёкшуюся коркой на нижней губе, а из горла вырывались те самые хриплые, охрипшие стоны — не крик, не мольба, просто животный звук существа, которое сдалось. Он не сопротивлялся. Он даже не смотрел на того, кто был над ним. Его остекленевшие глаза были устремлены в потолок, в одну точку, и в них не было ничего. Абсолютная, выжженная пустота. Ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота. Лизу затошнило. Горло сжалось спазмом, кислота подступила к горлу. Она зажала рот рукой, чтобы не закричать, не заорать, не выдать себя, развернулась и побежала. Прочь из этой адской квартиры, прочь от этого запаха, прочь от этих звуков, которые въедались в память, как калёное железо. Она бежала по лестнице, спотыкаясь на высоких каблуках, слёзы текли по лицу, смешиваясь с горечью рвоты, которая уже подступала к горлу. Вылетела из подъезда на морозный воздух, вдохнула его жадно, обжигая лёгкие, и рухнула на ближайшую лавочку, там её и вырвало — жёлчью, кофе, всем, что было в желудке. Её трясло. Всё тело била крупная дрожь, зубы стучали так, что она боялась их сломать. Она сидела, вцепившись пальцами в холодный металл лавочки, и смотрела на тёмные окна его дома. Там горел свет в спальне. Там продолжалось то, от чего у неё разрывалось сердце и сворачивались внутренности. Мысли путались, разбивались на осколки, не складывались в связную картину. Что это было? Кто этот парень? Почему Кирилл позволил? Как давно это длится? И главное — что делать? Полиция? Не смешите. Сын Уварова, дочь министра, скандал, пресса, позор на всю страну. Отец Кирилла узнает — убьёт. Не фигурально — реально. У него такие связи, такие люди, что труп этого урода найдут через неделю в Москве-реке, и никто не спросит. А Кирилл? Что будет с Кириллом? Она ждала. Не могла уйти. Просто сидела на лавочке, как собака, брошенная хозяином, и ждала, когда этот кошмар закончится. Смотрела на окна, считала минуты, которые тянулись, как резиновые. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Там, наверху, всё длилось и длилось, и Лиза начала думать, что это никогда не кончится. Минут через сорок из подъезда выскочил тот самый парень. Она узнала его мгновенно — щуплый силуэт, сальные волосы, бегающие глаза. На ходу застёгивая дешёвую куртку, он быстро огляделся по сторонам, заметил её на лавочке, на секунду замер, и в его взгляде мелькнуло что-то, но потом он отвернулся и нырнул в подъехавшее такси. Лиза запомнила номер машины. Сама не зная зачем. Просто запомнила. Это было единственное, что она могла сделать — запомнить. Зафиксировать. Сохранить, как улику. Когда такси скрылось за поворотом, она ещё посидела немного, собираясь с силами. Тело всё ещё дрожало, но тошнота отступила, оставив после себя пустоту и странное, ледяное спокойствие. Она поднялась, одёрнула пальто, вытерла лицо тыльной стороной ладони — тушь, наверное, размазалась по всему лицу, но было плевать. И снова вошла в подъезд. Дверь в квартиру по-прежнему была не заперта.

***

Лиза влетела в спальню, скинула на ходу норковую шубу прямо на пол, не глядя, и в следующую секунду уже замерла на пороге, вцепившись пальцами в косяк. Кирилл лежал на кровати — точнее, полусидел, прислоненный к изголовью, но это нельзя было назвать осмысленной позой. Голова запрокинута, глаза закрыты, дыхание частое, поверхностное, с хрипами. Шея вся в укусах и засосах — багровые, синюшные пятна, некоторые уже начали желтеть по краям, алели по сравнению со здоровой кожей, как клеймо. На запястьях — багровые полосы от веревок, въевшиеся в кожу, кое-где содранные до крови. Он не сразу заметил её присутствие. Веки дрогнули, приподнялись — глаза красные, опухшие, остекленевшие, но уже другие. Наркотический дурман немного отпустил, оставив после себя выжженную, больную пустоту. Он медленно, с усилием повернул голову к двери. Усмехнулся. Криво, страшно, разбитыми в кровь губами. — Лизка пришла. — Голос был хриплым, сорванным, чужим. Будто говорил не он, а кто-то другой, поселившийся в его теле. — Смотреть на цирковых уродов? Билеты дорогие. Все уже отменили, кстати. Представление закончилось. Можешь расходиться. Он дёрнулся, попытался сесть ровнее — и не смог. Тело не слушалось, мышцы отказывались работать, он только зашипел сквозь зубы от резкой боли в пояснице и бессильно откинулся обратно. Лиза подошла ближе, опустилась на край кровати. Её пальцы дрожали, когда она протянула руку к его лицу, убрала слипшиеся волосы со лба. Кожа была горячей, влажной, нездоровой. — Кирилл… — выдохнула она, и в её голосе не было ни привычной игривости, ни кокетства. Только страх и странная, болезненная нежность. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук. Он дёрнулся всем телом, застонал глухо, и Лиза поняла — сейчас будет плохо. Очень плохо. — Помоги… — выдохнул он едва слышно. — Развяжи… руки… не могу… Только тогда Лиза обратила внимание на то, чего не заметила в первое мгновение. Его запястья, приподнятые над одеялом, все еще были стянуты ремнями — кожаными, грубыми, оставившими глубокие следы. Кто-то привязал его к изголовью, а потом даже не потрудился освободить. У Лизы перехватило дыхание. Картинка из коридора — тот силуэт, нависающий над ним, — вспыхнула перед глазами с новой силой. Её затошнило, но она взяла себя в руки. Сейчас нельзя раскисать. — Сейчас, сейчас, Кирюш, — зашептала она, сама не замечая, как по щекам текут слёзы. — Сейчас я тебя освобожу, всё будет хорошо, только потерпи… Она приподняла его плечи, помогая сесть ровнее, и он застонал от боли, но не сопротивлялся — сил не было. Лиза устроила его поудобнее, прислонив спиной к изголовью, и дрожащими руками принялась распутывать ремни. Пальцы не слушались, пряжки не поддавались, ногти ломались об грубую кожу, но она продолжала, кусая губы, чтобы не разрыдаться в голос. — Кто это был? — спросила она сквозь зубы, когда первый ремень наконец поддался и упал на кровать. — Кто это с тобой сделал? Кирилл не ответил. Только смотрел куда-то сквозь неё, в стену, и по его щеке медленно ползла слеза. Второй ремень развязался быстрее — Лиза уже поняла механизм. Когда последний упал, она схватила его руки, поднесла к губам, поцеловала сбитую, кровоточащую кожу на запястьях, прижалась щекой к его ладони. — Прости, — шептала она. — Прости меня, что я убежала. Прости, что оставила тебя. Я думала, я не вынесу, я думала, я сойду с ума, а ты… ты здесь, один… Кирилл не слушал. Его снова скрутило — резко, неожиданно, всем телом. Он дёрнулся, застонал, и Лиза поняла — сейчас. — В туалет, — выдохнул он, сжимая её руку с неожиданной силой. — Быстро… Лиза, напрягшись изо всех сил, помогла ему встать, обхватив за талию, почти неся на себе. Он был тяжёлым, как мешок с песком, почти неживым, переставляющим ноги механически, на одной воле. Каждый шаг давался ему с трудом, ноги подкашивались, и Лиза боялась, что они оба рухнут прямо здесь, в коридоре. Они кое-как доплелись до туалета. Парень упал на колени перед унитазом с громким, болезненным стуком, от которого у Лизы сердце сжалось в тугой, пульсирующий комок. И его вырвало. Не просто вырвало — выворачивало наизнанку, жестокими, судорожными спазмами, с хрипами и всхлипами, похожими на рыдания. Желудок, не принимавший уже ничего, кроме алкоголя и наркотиков, извергал жёлчь, горечь и пустоту. Лиза стояла рядом, беспомощно прижимая руки к груди, не зная, что делать, готовая разрыдаться от бессилия и жалости. Потом она присела на корточки рядом с ним, положила ладонь ему на спину, чувствуя, как ходуном ходит каждая мышца. Его тело била крупная дрожь, и она гладила его по спине, не зная, помогает это или нет, но не в силах просто стоять и смотреть. — Кирилл… Кирилл, пожалуйста… — шептала она, и слёзы текли по её щекам, капая на кафельный пол, смешиваясь с грязью. — Всё будет хорошо. Я здесь. Слышишь? Я с тобой. Я никуда не уйду. Он не слышал. Его разум затуманился окончательно, проваливаясь в вязкую, чёрную, бездонную пустоту. Осталась только боль в желудке, слабость в теле и этот ужасный, выворачивающий наизнанку ритм рвоты, от которого, казалось, сейчас лопнут сосуды в глазах. В какой-то момент тепло Лизиной руки, которое он ещё смутно ощущал сквозь пелену, вдруг исчезло. Она что-то сказала — он не разобрал слов, только интонацию, удивлённую, испуганную, резкую. А потом её не стало рядом. И мир Кирилла рухнул окончательно, провалился в чёрную яму, потому что на месте Лизы, в дверном проёме туалета, появился он.

***

Александр стоял там, в своём безупречном тёмном пальто, на фоне грязного коридора, и смотрел на него. В его глазах не было ни отвращения, ни жалости, ни брезгливости, которую Кирилл привык видеть в таких ситуациях. Было что-то другое — тяжёлое, тёмное, нечитаемое. Что-то, от чего хотелось провалиться сквозь землю и одновременно — вцепиться в него и не отпускать. Как он здесь оказался? Почему? Лиза позвала? Но Лиза стояла сзади, бледная, с размазанной тушью, и смотрела на них обоих с ужасом и надеждой одновременно. Александр шагнул внутрь. Игнорируя спёртый, тошнотворный запах, игнорируя всё — лужу на полу, грязную одежду, разбитое состояние Кирилла. Он просто вошёл и присел на корточки прямо перед ним, оказавшись с ним лицом к лицу. Взял его за подбородок своей твёрдой, прохладной рукой — пальцы пахли табаком и чем-то чистым, чужим, — и повернул его бледное, мокрое от пота, слёз и слюны лицо к себе. В его тёмных глазах плескалось что-то, похожее на тревогу. Или вину. Или просто усталость человека, который вдруг понял, какую глубокую, страшную рану открыл, и теперь пытается хотя бы заткнуть её собой, своими руками, своим присутствием. — Всё хорошо? — спросил он тихо, но в тишине туалета, в этой кафельной коробке, его голос прозвучал как удар грома. — Выглядишь паршиво. Кирилл смотрел на него, не веря своим глазам. Галлюцинация? Белая горячка? Начало необратимого помешательства? Но лицо было слишком реальным, слишком отчётливым — каждая морщинка у глаз, каждая тень на скулах, каждая щетинка на подбородке. И этот запах — тот самый, который преследовал его во сне, от которого у него сводило скулы и перехватывало дыхание, который въелся в память, как клеймо. Ярость. Мутная, слепая, всепоглощающая ярость вскипела в нём, вытесняя остатки страха, стыда и боли. Вытесняя всё, кроме этого обжигающего, разрушительного чувства. — Какая вам, блять, разница? — выплюнул он, и его голос сорвался на хриплый, больной крик, от которого заболело горло. — Опять отсосёте и уйдёте? Как в прошлый раз? С вас станется. Сначала затащили туда, трахнули мозги, разбудили то, что должно было спать вечно, а теперь «всё хорошо» спрашиваете? — Он дёрнулся, пытаясь вырвать подбородок из его пальцев, но сил не было. — Идите вы… Идите вы оба к чёрту! Оставьте меня в покое! Я не просил! Я ничего не просил! Сашу передёрнуло, будто от пощёчины. На его лице, обычно непроницаемом, как маска, мелькнула тень боли — живой, настоящей, незащищённой. На секунду он стал не Вороновым, мастером политических интриг, а просто мужчиной, который понял, что натворил непоправимое. Но он не отпустил его подбородок. Не отшатнулся. Только пальцы сжались чуть сильнее, удерживая Кирилла в фокусе, не давая провалиться обратно в бездну. — Тихо, — сказал он, и в его голосе появились новые ноты — твёрдые, приказные, но не грубые. — Дыши. Просто дыши. Мы поговорим потом. Сейчас — дыши. А Кирилла снова скрутило. Он дёрнулся, пытаясь вырваться из его хватки, но сил не было. Тело предало окончательно. Он слабо, почти бессознательно наклонился над унитазом, и его вырвало в очередной раз — жёлчью, пустотой, отчаянием, самой душой, выходящей наружу вместе с этими сухими, мучительными спазмами. Он висел над фарфоровой чашей, трясясь всем телом, и чувствовал себя абсолютно, непоправимо, навсегда раздавленным. Ниже дна. Ниже человеческого достоинства. Ниже всего, что можно было спасти. Мужчина не ушёл. Он не отшатнулся, не зажал нос, не отвернулся с брезгливостью. Вместо этого он снова придвинулся ближе, почти вплотную, игнорируя запах, игнорируя грязь, игнорируя всё. Положил свою широкую ладонь ему на затылок, поддерживая, не давая упасть лицом в собственные нечистоты. Другой рукой он придерживал его за плечо, чувствуя, как бьётся под пальцами его лихорадочный пульс — частий, неровный, смертельно опасный. Молча. Просто был рядом. Тёплый, живой, реальный. — Тихо, — сказал он наконец, когда спазмы прекратились и Кирилл обвис в его руках, как тряпичная кукла, из которой высыпали всё содержимое. — Тихо, малыш. Я здесь. Я никуда не уйду. В его голосе не было насмешки. Не было холодного расчёта, к которому Кирилл уже привык. Не было ничего из того, что он ожидал услышать. Была только усталая, тяжёлая, почти отчаянная нежность человека, который вдруг понял, что натворил. Кирилл, обессиленный, обмяк в его руках. Сопротивляться больше не было сил. Не было ничего — ни злости, ни гордости, ни страха. Только пустота и это странное, чужое тепло, просачивающееся сквозь кожу. Слёзы, которые он сдерживал годами, которые копил в себе с самого детства, с первого «будь мужчиной» от отца, с первой выброшенной игрушки за проявленную слабость, хлынули по щекам, смешиваясь с болью, капая на кафельный пол. Он плакал беззвучно, открыто, не стесняясь, не пытаясь сдерживаться. Плакал всем своим изломанным, израненным существом. Ему было всё равно. Он сдался. И в этой абсолютной потере контроля, в этой чужой, твёрдой руке на затылке, было что-то странно-освобождающее. Что-то, чего он не чувствовал никогда в своей жизни. Что-то, от чего хотелось умереть и остаться навсегда.

***

Он не помнил, как оказался в кровати. Память выпала кусками, как плёнка из старого кинопроектора. Отдельные кадры: сильные руки, подхватывающие его под мышки. Лицо Лизы, бледное, с огромными глазами. Чей-то голос, говорящий по телефону: «Да, срочно. И никому ни слова». Холодные простыни, сменившиеся тёплыми. Игла, входящая в вену — короткая, острая боль, и потом темнота. Блаженная, пустая, спасительная темнота. Кирилл открыл глаза. Потолок был знакомым — высокий, светлый, с лепниной по углам, с небольшой хрустальной люстрой, которая сейчас была погашена. Его квартира. Его спальня. Но всё вокруг казалось чужим, искажённым, будто он смотрел на мир через мутное, грязное стекло. Будто его собственная жизнь принадлежала кому-то другому, а он был лишь зрителем в этом театре абсурда. Время потеряло значение. Сколько он провалялся в этой кровати? Час? День? Неделю? За окном был серый, безликий свет — то ли утро, то ли вечер, то ли просто бесконечные сумерки февральской или уже мартовской Москвы. Кирилл лежал на чистой постели — простыни были свежими, пахли кондиционером, тем самым, каким пахло в его детстве, когда мать ещё заботилась о доме. Но сквозь этот стерильный, чужой запах всё равно пробивался другой, тяжёлый, липкий, въевшийся в поры матраса, в стены, в саму кожу. Запах секса. Пота. Чужого тела. Чужой слюны. Чужой власти над ним. Воспоминания вспыхивали обрывками, как кадры старой, порванной плёнки, которую крутят в обратную сторону. Щуплый силуэт, нависающий сверху. Пустые, стеклянные глаза наркомана, в которых не было ничего, кроме тупого, животного голода. Боль. Сухая, раздирающая боль, от которой хотелось выть и умереть одновременно. И собственное бессилие — руки, привязанные к изголовью, тело, которое не слушалось, голос, сорванный в хриплые, бесполезные стоны. Он позволил это сделать с собой. Он сам открыл дверь. Сам дал этому уроду дозу. Сам лёг на эту кровать и позволил делать с собой всё, что угодно. Почему? Потому что хотел наказать себя? Потому что хотел почувствовать хоть что-то, кроме этой проклятой, выжженной пустоты? Потому что после того случая в сортире всё остальное потеряло смысл? Ответа не было. Только боль. Он попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Оно было чужим, тяжёлым, налитым свинцом и болью. Каждое движение, каждое напряжение мышцы отдавало тупой, ноющей агонией, будто его переехали грузовиком, а потом собрали обратно, перепутав все кости и сухожилия. Особенно там, внизу, где всё горело адским огнём — саднило, пульсировало, напоминало о каждом прожитом часе этого кошмара. Он застонал сквозь стиснутые зубы, закашлялся — горло саднило, будто по нему прошлись наждачной бумагой, во рту до сих пор стоял привкус рвоты, желчи и чего-то сладковато-химического, от чего мутило ещё сильнее. Сбоку послышался шум. Тяжёлые, уверенные шаги по деревянному полу. Кто-то был здесь. Кто-то чужой. Сердце Кирилла пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Тот парень вернулся? Или кто-то другой? Может, отец? Может, полиция? Мысли заметались в панике, как затравленные звери в горящем лесу. — Арсений Григорьевич звонил, — раздался низкий, спокойный, до омерзения ровный голос. — Узнать, как ты. Глаза Кирилла распахнулись. Он замер, впившись взглядом в лепнину на потолке, пытаясь сообразить, галлюцинация это или реальность. Отец знает? Мысли заметались с новой силой. Как он узнал? Кто сказал? Лиза? Этот мужик? Что теперь будет? Скандал? Позор? Лечение в Швейцарии под конвоем? Или хуже — равнодушие. Та самая холодная, ледяная отстранённость, с которой отец смотрел на него все эти годы. «Я же говорил. Слабак. Не справился. Не оправдал». А потом пришла ярость. Слепая, обжигающая, вытесняющая всё остальное — боль, слабость, страх, панику. Она поднялась откуда-то из самой глубины, из того места, где ещё теплилась жизнь, и затопила всё. Он с диким, отчаянным усилием рванулся, пытаясь вскочить, чтобы врезать этому ублюдку, который сидел где-то сбоку. Это ведь он рассказал, да? Кто же ещё? Этот хладнокровный гад, который сначала трахнул его в туалете особняка, разбудил то, что должно было спать вечно, а потом явился смотреть на его окончательное, позорное падение. Но тело предало. Острая, режущая боль прострелила поясницу, низ живота, разорвала внутренности раскалённым прутом, и Кирилл только завыл — глухо, страшно, по-звериному, не в силах сдержать этот вырывающийся из самой глубины звук, — и плюхнулся обратно на подушку, ловя ртом воздух, трясясь всем телом, чувствуя, как по спине и животу разливается липкий, холодный пот. Шаги приблизились быстро. Скрипнула кровать под тяжестью тела — матрас прогнулся совсем рядом. — Твою мать, — выдохнул Александр, и в его голосе впервые проскользнуло что-то живое — тревога, смешанная с досадой, почти с паникой. — Лежи смирно. Ты порвёшь всё, что я там зашивал. Кирилл замер, не столько от слов, сколько от их смысла. Зашивал? Что значит — зашивал? Рука сама собой дёрнулась вниз, но старший перехватил её у запястья — твёрдо, но не больно. Его пальцы были тёплыми, живыми, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки — странная смесь отвращения и болезненного, запретного желания. — Не трогай. Там швы. — Саша говорил тихо, но чётко, как врач, объясняющий пациенту диагноз. — Пришлось вызывать знакомого врача, пока ты был в отключке. Сказал, неделю минимум не вставай резко и забудь о сексе на месяц. И о алкоголе — тоже. — В его голосе послышалась усталая, горькая усмешка. — Хотя с тебя станется нарушить всё в первый же день. Кирилл смотрел на него расширенными глазами, пытаясь переварить информацию. Врач. Швы. Этот человек вызывал врача. Обрабатывал его. Оставался здесь. Зачем? Почему? — Я должен был возиться с бумагами сегодня, — голос Александра снова стал ровным, будничным, будто они обсуждали погоду или планы на выходные. Будто не было этой ночи, этого кошмара, этих швов. — Но тут мне нравится больше. Кирилл чувствовал, как прогнулся матрас, как близко теперь этот человек. От него пахло кофе, табаком и той самой, с ума сводящей смесью парфюма, которую Кирилл уже научился узнавать из тысячи, которая преследовала его во сне, от которой у него подкашивались ноги и перехватывало дыхание. Он сжал зубы, стараясь не смотреть на него, уставившись в стену. На обоях был рисунок — тонкие золотые линии, витые, как вены. Он считал их, пытаясь отвлечься от этого невыносимого присутствия. — Ты не отвечал ему с того случая на встрече, — продолжил Саша. — Он волновался. Позвонил мне. Спросил, не знаю ли я, где его блудный сын и не всплыл ли он в новостях. — Хотел, — голос Кирилла сорвался на хрип, пришлось откашляться, чтобы продолжить. Горло драло так, будто он напился битого стекла. — Хотел, кхм, заставить работать. Как обычно. Ему плевать, жив я или нет. Лишь бы функционировал. Лишь бы не позорил фамилию. Лишь бы не вылезал из своей золотой клетки. Пауза. Тишина, в которой было слышно только их дыхание и далёкий, приглушённый шум машин за окном. Февральская Москва жила своей жизнью, равнодушная к мелким драмам. Пошел снег, ехали машины, кто-то пил кофе, кто-то умирал, кто-то рождался. — Нет, — сказал Александр тихо, но твёрдо. — Я оказался тут именно из-за него. Но не так, как ты думаешь. Кирилл замер. В голове не укладывалось. Отец? Отец позвал этого человека? Зачем? Они знакомы? Значит, этот мужик — из мира отца, из той самой «взрослой», правильной жизни, которую он так ненавидел. Ещё один надзиратель, приставленный следить, чтобы наследничек не выкинул ничего фатального. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Саша, и в его голосе впервые проскользнула какая-то человеческая интонация. Не холодная забота доктора, осматривающего пациента, а что-то другое, почти тёплое, почти личное. Почти настоящее. — Не в физическом плане. В остальном. — Никак, — огрызнулся Кирилл, ненавидя себя за то, что голос всё ещё дрожит, за то, что глаза начинают предательски щипать, за то, что это чёртово тепло разливается по телу от одного только присутствия этого человека. — Чувствую себя никак. Пусто. Доволен? Он с усилием повернул голову в другую сторону, уставившись в стену, на которой плясали тени от уличных фонарей, пробивающиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он не хотел видеть это лицо. Не хотел ловить этот взгляд. Слишком много всего было связано с этим человеком. Слишком много стыда, боли и этого проклятого, непонятного притяжения, которое сейчас, после всего, казалось предательством по отношению к самому себе. К той части себя, которую он только начал узнавать и уже возненавидел. Саша молчал. Долго, очень долго. Не уходил, не оправдывался, не давил. Просто сидел на краю кровати, и его присутствие, тяжёлое и неотвязное, давило на Кирилла сильнее любых слов, любых прикосновений. Давило, заполняло пустоту, не оставляя места для привычного одиночества. — Убирайся, — прошептал Кирилл в стену, и его голос предательски дрогнул, сломался на полуслове. — Просто убирайся. Оставь меня в покое. Я не хочу тебя видеть. Никогда. — Не могу, — так же тихо ответил Саша. Кирилл дёрнулся, попытался повернуться, чтобы посмотреть ему в лицо, чтобы выкрикнуть всё, что накипело, всю эту ярость, всю эту боль, весь этот стыд, но боль снова скрутила его, и он только зашипел сквозь зубы, вцепившись в простыню побелевшими пальцами. — Не могу, потому что Лиза внизу, — договорил Александр. — Сидит на лавочке уже четвёртый час, мёрзнет, но боится зайти. Сказала, что не уйдёт и не зайдет, пока не убедится, что ты жив. И что это она виновата. Что не смогла помочь. Что бросила тебя. — Он помолчал. — Я не вникал в её монологи. Но она там, Кирилл. И, кажется, готова просидеть всю ночь. И завтрашний день. И послезавтра. Кирилл закрыл глаза. Лиза. Конечно, Лиза. Она всё видела. Она была там, в коридоре. Она видела его — привязанного, сломанного, уничтоженного, трахаемого каким-то отбросом, как дешёвую шлюху. И теперь она сидит на морозе и ждёт, когда он соизволит её принять. От этой мысли стало ещё тоскливее. Ещё одна свидетельница его падения. Ещё один человек, который знает его тайну. Ещё один груз, который придётся тащить на себе. Но почему-то в этом знании не было привычного страха. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Приведи её, — выдохнул он, не открывая глаз. — Только не вдвоём. Пусть она зайдёт. А ты… ты подождёшь там. За дверью. Он услышал, как скрипнула кровать — Саша поднялся. Его шаги замерли на пороге. — Я никуда не уйду, Кирилл, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, не было холодного расчёта, только усталая, тяжёлая, непоколебимая решимость. — Ты можешь гнать меня сколько угодно. Можешь ненавидеть. Можешь проклинать. Но я буду здесь. Потому что я… Мужчина оборвал себя. Дверь открылась и закрылась. Шаги затихли в коридоре. Через несколько минут послышались другие шаги — лёгкие, быстрые, цокающие каблучками по деревянному полу. Кирилл так и не понял, почему у нее привычка не снимать обувь в доме. Лиза влетела в комнату, скинула на ходу уже другую шубу и в следующую секунду уже сидела на краю кровати, сжимая его руку в своих ледяных ладонях. Её пальцы дрожали — мелко, непрерывно, как у человека в ознобе. Она была бледная, с размазанной тушью под глазами, с красным, опухшим носом, и от этого её лицо, обычно идеальное, как с обложки глянцевого журнала, казалось почти человеческим. Почти живым. Почти настоящим. — Кирилл... — выдохнула она, и в её голосе не было ни привычной игривости, ни кокетства, ни той хищной насмешливости, с которой она обычно разговаривала с миром. Только страх и странная, болезненная нежность. — Ты как? Я... я не знала, что делать. Я растерялась. Прости меня. Прости, что убежала. Он молчал. Смотрел в потолок, на лепнину, на золотые линии, чувствуя, как её пальцы сжимают его запястье, и думал о том, что ещё неделю назад ему было бы плевать на всё. На неё, на отца, на себя. А сегодня почему-то нет. Сегодня каждое прикосновение отзывалось болью, каждое слово — эхом в пустой груди. — Кто он? — спросила Лиза тихо, кивая в сторону двери, за которой остался Александр. — Тот мужик из кафе? Он... он что здесь делает? Как он нашёл тебя? Я его не звала. Он сам пришёл. Шёл за мной, наверное. Я не заметила. — Понятия не имею, — голос Кирилла звучал хрипло, чуждо, будто принадлежал не ему, а кому-то другому. — Говорит, отец позвал. Искать меня. А сам... сам остался. Лиза нахмурилась. В её глазах мелькнуло что-то — может, ревность, может, просто любопытство, приправленное страхом. А может, понимание. То самое женское понимание, которое видит то, что мужчины стараются скрыть. — Он видел тебя... таким, — прошептала она. — И что? Не ушёл? — Не ушёл. Они помолчали. Где-то в глубине квартиры едва слышно гудел холодильник, да за окном шуршали шины по мокрому снегу. Москва дышала сыростью и равнодушием, но здесь, в этой комнате, было тепло. Впервые за долгое время — тепло. — Знаешь, — Лиза вдруг усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, только горечь и усталость, — я думала, ты просто заигрался. Ну, знаешь, как все мы. Алкоголь, таблетки, случайные связи. Думала, пройдёт. Перебесится, остепенится, женится на какой-нибудь дуре с приданым и будет жить долго и счастливо. А тут... — она запнулась, сглотнула, и по щеке покатилась слеза, оставляя тёмный след на размазанной туши. — Тут другое. Тут ты реально летишь в пропасть, Кир. И я не знаю, как тебя оттуда вытащить. Не знаю, есть ли у тебя парашют. И есть ли у кого-то из нас. — А надо? — Надо. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде вдруг не осталось ничего от той легкомысленной, избалованной девочки, которую он знал все эти годы. В ней появилось что-то новое, взрослое, почти материнское. — Потому что если ты сдохнешь, мне будет скучно. А я ненавижу скуку. Ты же знаешь. Кирилл не выдержал — хрипло, надсадно рассмеялся, и тут же закашлялся, схватившись за горло, чувствуя, как каждый смешок отдаётся болью в разорванном теле. — С ума сошла? — просипел он, когда кашель отпустил. — Какая, к чёрту, скука? Ты видела, что со мной сделали? Ты видела, в какое дерьмо я превратился? Ты видела меня — привязанного, голого, трахаемого каким-то наркоманом? И ты говоришь про скуку? — А что мне говорить? — Лиза пожала плечами, но в этом жесте не было привычной бравады. Только усталость. — Жалеть тебя? Сопли разводить? Ты это ненавидишь. Я знаю. Поэтому я буду честной. Ты мне нужен, Кир. Не как любовник — это ты уже ясно дал понять, — она усмехнулась горько, и в этой усмешке было столько боли, сколько Кирилл не видел у неё никогда. — А как... как человек, с которым не скучно. Ты единственный, кто не пляшет под мою дудку. Единственный, кто посылает меня, когда хочет. Единственный, кто видит во мне не дочку министра, не выгодную партию, не красивую куклу, а просто... человека. И я не хочу тебя терять. Понял? Не хочу. И не дам. Кирилл молчал, переваривая. Впервые за долгое время кто-то говорил с ним не как с сыном Уварова, не как с красивой игрушкой, не как с пациентом, не как с обузой, а как с равным. Как с человеком, который нужен просто потому, что он есть. Просто за то, что он — это он. — Ты дура, — сказал он наконец. — Полная дура. Вляпалась в такое дерьмо. Зачем? — Затем, — отрезала Лиза. — А теперь заткнись и дай я тебя обниму. И не вздумай блевать на меня, я в «Шанель». Это лимитированная коллекция, между прочим. Она легла рядом, поверх одеяла, прижалась к его плечу, и Кирилл почувствовал, как по телу разливается странное, давно забытое тепло. Не то, от которого закипает кровь и сводит скулы, не то, что жгло его при виде Александра. Другое. Тихое. Почти детское. То, которого ему так не хватало все эти годы. — Спасибо, — прошептал он в её волосы, пахнущие духами и морозным воздухом, смешанными с запахом слёз и страха. — Не за что, — буркнула она, утыкаясь носом ему в плечо. — Только попробуй ещё раз так меня напугать. Я твоего дружка найду и своими руками... — она не договорила, но Кирилл понял. И почему-то поверил. Они лежали так долго. Минуты, часы — время потеряло значение. Где-то за дверью, в гостиной, мерно шагал Александр — его шаги были слышны, тяжёлые, но не угрожающие, ритмичные, как маятник. Он ждал. Просто ждал, не пытаясь вмешаться, не требуя объяснений, не ломясь в закрытую дверь. — Он правда не уходит? — спросила Лиза тихо, когда шаги за дверью стихли — Александр, видимо, сел. — Не уходит. — Странный он. — Она помолчала, поглаживая его по груди через тонкую ткань рубашки. — Но глаза у него... не пустые. Ты заметил? У большинства вокруг нас глаза пустые. У отца твоего — пустые. У моего — пустые. У всех этих банкиров, политиков, тусовщиков — пустота. А у него — нет. Кирилл закрыл глаза. Да, он заметил. И это пугало больше всего. Потому что пустые глаза — это безопасно. Это привычно. Это не требует ответа. А в глазах Александра было что-то, от чего хотелось одновременно бежать без оглядки и остаться навсегда. Что-то, что обещало либо спасение, либо окончательную гибель. И Кирилл не знал, чего больше боится. — Поспи, — сказала Лиза, поглаживая его по груди, и от её прикосновений по телу разливалось то самое тихое, успокаивающее тепло. — Я покараулю. И он покараулит. Мы теперь твоя... как это называется? Группа поддержки? — она фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, только усталость. — Бред какой-то. Но выбора у тебя нет. Смирись. Кирилл не ответил. Он проваливался в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок, на смерть, на небытие. И последнее, что он почувствовал перед тем, как сознание погасло — чьё-то присутствие. Два человека в его квартире. Два человека, которые видели его на самом дне. И почему-то не ушли. --- Он проснулся от тихого разговора. Голоса доносились из гостиной — приглушённые, но отчётливые в ночной тишине. Он не сразу понял, где находится, кто он, что происходит. Несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, собирая себя по кусочкам, как рассыпавшийся пазл. — ...не знаю, что делать, — это Лиза, растерянная, незнакомая. В её голосе не было привычной самоуверенности. Только страх. — Я думала, я справлюсь. Думала, смогу его вытащить. А теперь... теперь я не знаю. Он такой... сломанный. Вы видели? Пауза. Потом низкий голос Александра — спокойный, ровный, но в нём чувствовалось напряжение: — Видел. И не только сегодня. — Что значит — не только сегодня? — В голосе Лизы появились истеричные нотки. — Вы его знаете? Вы знакомы? Откуда? — Это долгая история. — А у нас, блять, полно времени! — Лиза повысила голос, но тут же понизила, видимо, вспомнив, что Кирилл спит. — Ты появился неизвестно откуда, трахнул ему мозги — я знаю, я видела, как он на вас смотрит, — а теперь торчите здесь, как ангел-хранитель. Кто вы, чёрт возьми? И что вам от него нужно? Тишина. Долгая, тягучая, как патока. — Я не знаю, — сказал Александр наконец, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то человеческое. Неуверенность. Растерянность. Почти боль. — Если честно — не знаю. Я не планировал. Не рассчитывал. Это вышло... случайно. И теперь я не могу уйти. Понимаешь? Не могу. — Почему? — Потому что я вижу в нём себя. — Голос Александра стал тише, почти неслышным. Кирилл напряг слух, боясь пропустить хоть слово. — Себя пятнадцать лет назад. Такого же потерянного, сломанного, загнанного в угол собственными демонами. Только у меня не было никого, кто бы пришёл. Я выкарабкивался сам. И знаешь, чем это кончается? — Чем? — Тем, что ты выкарабкиваешься, но внутри остаётся пустота. Навсегда. Я не хочу, чтобы он стал мной. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу дать ему то, чего не дали мне. Выбор. И шанс. Кирилл замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Повисла тишина, тяжёлая, как бетонная плита. Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Тёплая, солёная, живая. Первая настоящая слеза за долгие годы. За дверью продолжился разговор, но Кирилл уже не слушал. Он проваливался обратно в сон, унося с собой странное, пугающее и спасительное знание: он не один. В этой комнате, за этой дверью, есть два человека, которым не всё равно. Которые видят его настоящего — и не отворачиваются. И, может быть, этого достаточно, чтобы не сдохнуть окончательно. Хотя бы сегодня.

***

Утром, когда серый свет пробился сквозь неплотные шторы, Кирилл открыл глаза и увидел Лизу, спящую рядом, всё так же поверх одеяла, с размазанной тушью и приоткрытым ртом. Она что-то бормотала во сне, хмурилась, вздрагивала. А в кресле у окна, откинув голову на спинку, с закрытыми глазами, сидел Александр. Он не спал — слишком напряжённая была поза, слишком сжаты челюсти. Просто отдыхал, прислушиваясь к каждому звуку. Когда Кирилл пошевелился, он открыл глаза мгновенно, как зверь, готовый к прыжку. Их взгляды встретились. И в этом взгляде не было ни жалости, ни торжества, ни расчёта. Только усталость. И что-то ещё — тёплое, настоящее, от чего у Кирилла перехватило дыхание. — Как ты? — тихо спросил Александр. Кирилл хотел ответить привычным «никак», хотел огрызнуться, послать подальше, закрыться. Но вместо этого, глядя в эти тёмные, усталые глаза, он сказал то, чего не говорил никому и никогда: — Жив. Пока. Кажется. Александр кивнул. Чуть заметно дрогнули уголки губ — не улыбка, нет. Что-то другое. Облегчение? Надежда? — Это уже что-то, — сказал он. И Кирилл впервые за долгое время почувствовал, что, возможно, действительно жив. Что в этой боли, в этом стыде, в этой пустоте есть что-то, за что можно держаться. Что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Он посмотрел на спящую Лизу, на Александра в кресле, на серый свет за окном. И медленно, очень медно, краешек его разбитых губ дрогнул в слабом, почти незаметном подобии улыбки. Точка невозврата была пройдена. И теперь оставалось только идти вперёд — в неизвестность, в боль, во что-то новое. Вместе с теми, кто не ушёл.