Одержимость

Осенний дождь стучал в высокие окна Большого зала, но не мог заглушить привычный утренний гул — звон ложек, пересуды, смех. Запах жареного бекона и горячего шоколада казался единственной надёжной константой в стремительно темнеющем мире. Гарри, Рон и Гермиона сидели вместе, но словно разделённые невидимой стеной. После возвращения Волдеморта, после смерти Седрика, после нападения дементоров и суда в Министерстве магии между ними висела тяжёлая, невысказанная правда. Гарри чувствовал их взгляды — полные жалости, страха и непонимания. Он не хочет говорить об этом. Эти слова Гермионы, сказанные вполголоса Рону на прошлой неделе, жгли его сильнее любого проклятья. — Ещё тостов, Гарри? — попытался нарушить молчание Рон, неуклюже тыча вилкой в яйца. Гарри лишь мотнул головой, уставившись в свою тарелку. Его мир сузился до внутренней ярости, пульсирующей в висках в такт старому шраму. В этот момент с шумом распахнулись огромные двери, и в зал ворвался рой сов, почтовых бюллетеней и свертков. Обычная утренняя суета. Но что-то было не так. Совы «Пророка» не разлетелись, как всегда, а устремились к преподавательскому столу, издавая тревожные, хриплые крики. Гул в зале стих, сменившись настороженной тишиной. Профессор Макгонагалл, с лицом, высеченным из гранита, вскрыла один из свитков. Её обычно невозмутимое лицо побелело. Она что-то быстро прошептала Дамблдору, чьи глаза за очками в пол-лица вдруг стали острыми и холодными, как лезвия. Затем директор встал. И в гробовой тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра за окнами, его голос, тихий и чёткий, прозвучал громче любого колокола: — Прошу внимания. Сегодня ночью произошло беспрецедентное событие. Азкабан подвергся массированной атаке. Дементоры... присоединились к нападавшим. В зале пронёсся испуганный шёпот, переходящий в гул. У Гермионы вырвался короткий, подавленный вскрик. Рон замер с полным ртом каши. — Силы Волдеморта растут, — продолжил Дамблдор, и его взгляд на мгновение встретился с Гарри, полный невыразимой тяжести. — Десять узников, преданных ему, обрели свободу. Министерство магии ведёт поиски, но прошу всех сохранять предельную бдительность. Он развернул пергамент. И начал зачитывать имена. Каждое имя падало в тишину, как камень в чёрную воду. «Антонин Долохов... Август Руквуд...» Сердце Гарри бешено колотилось. Каждое имя было ножом, напоминанием о той ночи на кладбище. И тогда Дамблдор произнёс последнее имя. Тихо, но так, что оно эхом отозвалось в каждой клетке Гарри: «...Беллатриса Лестрейндж». В тот же миг перед внутренним взором Гарри, ярче любого видения, вспыхнул образ из омута памяти. Не Тёмный Лорд на троне. Не пытки родителей Невилла Лонгботтома. А она. Молодая, ослепительная, почти ликующая в своём безумии на суде. Её чёрные, как смоль, волосы, дикий огонь в глазах, искажённых фанатичной преданностью, и странная, извращённая грация в каждом движении. Тогда, в омуте, он видел в ней лишь монстра, часть машины смерти Волдеморта. Но сейчас... сейчас этот образ ударил его с новой, шокирующей силой. Его разум, отравленный месяцами гнева, изоляции и тёмных мыслей, вдруг перевернул картинку. Он увидел не чудовище, а силу. Не рабыню, но жрицу. Красоту, не туманную и нежную, как у Чжоу, а острую, смертоносную и абсолютную — как отточенный клинок. Красоту, которая не просит, а берёт. Которая разрушает. И в глубине его души, там, где копилась обида на мир, что отверг его, на друзей, что его не понимали, на Дамблдора, что его оставил в неведении, — в этой тёмной бездне что-то шевельнулось. Глухой, первобытный ропот. Она свободна. Мысль была не о страхе. Не об опасности. Это был тихий, всепоглощающий восторг. Она где-то там. На свободе. И она... великолепна. Это осознание обрушилось на него, как волна. Он не просто увидел её красоту. Он захотел её. Со всей силой своего пятнадцатилетнего голода по чему-то настоящему, сильному, такому же тёмному и бушующему, как то, что он носил в себе. Он захотел обладать этой силой, этой дикой преданностью, этой разрушительной красотой. Ради этого... ради этого можно было бы свернуть горы. Ради этого можно было бы заглянуть в самые тёмные книги, которые Гермиона с ужасом отшвырнула бы. Ради этого можно было бы... сделать многое. — Гарри? — тихо позвала Гермиона. Её лицо было бледным от страха, но её взгляд был пристальным, аналитическим. Она смотрела на него. Видела, как он побледнел, как его зрачки расширились, поглощая зелёный цвет радужек. — Гарри, ты в порядке? Он медленно перевёл на неё взгляд. Но он не видел её. Не видел Рона. Он видел лишь призрак чёрных волос на ветру и глаза, горящие, как угли. — Да, — его собственный голос прозвучал чужим, глухим. — Всё в порядке. Просто... просто новости. И он отвёл глаза, клянясь самому себе, что однажды эта женщина будет смотреть не на призрака своего повелителя, а на него. И он готов был пройти через любое падение, совершить любые великие и ужасные вещи, чтобы заставить её увидеть в нём того, кому можно поклоняться. Семя было посажено. И оно начало прорастать в самой плодородной почве — в одиночестве, ярости и жажде силы юного Гарри Поттера.