Одержимость

Осень в Хогвартсе сменилась ледяной хваткой зимы, и вместе с погодой изменилось что-то в самом воздухе школы. Исчезла иллюзия безопасности. Страх, густой и липкий, как иней на окнах, проник в каждый коридор. Но для Гарри Поттера этот страх стал не парализующей силой, а горючим. Он больше не был тем замкнутым, злым подростком, плывущим по течению. В нем пробудилась холодная, целеустремленная ярость. Он превратился в машину по поглощению знаний. На уроках зельеварения он не просто следовал инструкциям — он экспериментировал, заставляя Снейпа смотреть на него с новым, не лишенным интереса подозрением. На трансфигурации он доводил свои превращения до виртуозной сложности, за что Макгонагалл с удовольствием ставила ему «превосходно», хотя ее взгляд становился все более пронзительным. Даже на истории магии его вопросы о магических войнах прошлого стали настолько детальными и кровавыми, что профессор Биннс на мгновение оживился. «Он должен быть лучшим, — твердил себе Гарри каждое утро, глядя в зеркало на свои все более резкие черты. — Не просто хорошим. Не просто «нормальным». Лучшим во всем. Чтобы, когда она увидит...» «Она» не нуждалась в имени. Ее образ витал в его мыслях, как наваждение. Ее дикая грация на суде была для него теперь не исторической картинкой, а ориентиром. Чтобы быть достойным такой преданности, такой силы, он должен был стать фигурой подобного масштаба. Не героем. Властителем. Отряд Дамблдора стал его первой исследовательской лабораторией. Где другие видели уроки защиты, Гарри видел формирование ядра. Он больше не довольствовался «Экспеллиармусом». — «Конфринго!» — его голос звучал хлестко и властно в выручай-комнате, и с его палочки вырывалось пламя, которое не просто обжигало, а взрывало манекен в клочья. — «Эверте-Статум!» — заклинание опрокидывающей силы, от которого содрогнулся даже пол. — «Протего Максима!» — он настаивал, чтобы каждый отрабатывал щиты до изнеможения, до той степени, когда они выдерживали даже его собственные, все более агрессивные атаки. Он был безжалостным инструктором. Его критика была острой, взгляд — оценивающим, холодным. Чжоу Чанг отходила в сторону с покрасневшими глазами, когда он в очередной раз разносил в щепки ее слабый щит. Невилл дрожал, но старался изо всех сил, чувствуя, что за внешней суровостью Гарри скрывается какая-то страшная цель. Гермиона сначала восторгалась его рвением, но чем дальше, тем тревожнее становился ее взгляд. — Гарри, это... это уже почти непростительные заклинания, — прошептала она однажды, глядя, как он демонстрирует «Флиппендо Дуо», способное перевернуть и раздавить. — Непростительные для тех, кто проигрывает, — отрезал он, не глядя на нее. — Волдеморт не будет играть по правилам, Гермиона. И те, кто с ним, — тоже. Но настоящая учеба начиналась глубокой ночью, когда весь Хогвартс замирал. Мантия-невидимка скрывал его шаги, когда он пробирался в Запретную секцию. Не для того, чтобы найти способ победить темных магов. Он искал оружие. Искусство. Пыльные фолианты с кожей, похожей на человеческую, шептали ему свои секреты. Он изучал не просто темные заклинания — он изучал философию тьмы. Магию, питаемую гневом, болью, жаждой доминирования. Он читал о некрономиконе, о ритуалах, скрепляющих клятвы кровью, о чарах, которые не оглушали, а навсегда стирали волю. Его руки, листая страницы, иногда слегка дрожали, но не от страха. От возбуждения. От осознания той бездны силы, которая лежала у его ног, стоило только протянуть руку. Однажды, под утро, он наткнулся на трактат о «Пожирателях души» — не о дементорах, а о тех, кто добровольно пожертвовал частью своей души ради безмерной власти. Он прочитал о пустоте, о холодном величии, о том, как эмоции притупляются, уступая место ледяной, абсолютной воле. И в этом описании он снова увидел ее. Беллатрису. Ту, чья душа, казалось, давно сгорела в пламени фанатизма, оставив лишь алмазную, режущую грань преданности. - Вот чего я хочу, — подумал он, закрывая книгу, его глаза горели в свете одинокой свечи. Не быть ее хозяином в привычном смысле. Он хочет стать достойным объектом ее безумия. Хочет заставить эту дикую, извращенную силу склониться перед ним. И для этого он должен стать сильнее того, кому она служила. Должен понять тьму лучше, чем он. На следующий день на очередном занятии Отряда Дамблдора, изможденный ночными бдениями, но с новым, ледяным огнем внутри, Гарри отрабатывал невыразимое проклятие. Он не произносил его вслух, лишь водил палочкой в сложном, смертельном паттерне, чувствуя, как магия сгущается на кончике, тяжелая и сладкая, как яд. Рон и Гермиона смотрели на него со стороны, и их лица, освещенные мерцающим светом заклинаний, были искажены одним и тем же выражением: ужасом. Они больше не видели своего лучшего друга. Они видели незнакомца, который с пугающей скоростью ускользал от них в какую-то непроглядную тьму, увлеченный призраком женщины с дикими черными волосами и смехом, звучавшим, как падение бьющегося стекла.