Никотиновый рай

Феликс вырос в обеспеченной и аристократической семье. Родители всегда уважали его мнение, а он, в свою очередь, прислушивался к ним. Их отношения строились на доверии и взаимопонимании: родители никогда не пересекали границ личного пространства сына, а он не лез в неприятности. Казалось бы, идеальная картина. Но у Ликса был один, тщательно скрываемый минус — курение. Всё началось в седьмом классе. Ликс, будучи омегой, и так чувствовал себя достаточно уязвимо среди сверстников, а тут одноклассники стали дразнить его, утверждая, что он уж слишком правильный,вечно потакающий родителям,и никогда не сделает и сделает что-нибудь плохого,да и тем более никогда сигаретку в раках не подержит. Уязвимый насмешками, желая казаться круче и доказать обратное, Ликс решился. Он просил у родителей деньги на «снеки» или «канцелярию» и тратил их в местных ларьках, где продавцы, усталые и потрёпанные жизнью, давно перестали обращать внимание на возраст покупателей. — Здравствуйте... можно мне, пожалуйста, — бормотал, краснея, тринадцатилетний Ликс, избегая взгляда пожилой продавщицы. — На, мелочь, — бросала та, отрываясь от телевизора. — Только никому ни слова. С этого момента началась его тихая, противная привычка. В школьных туалетах он зависал с такими же омегами,но если их жизни постепенно скатывались в пустоту, то Ликс всё ещё мечтал о другом: о крепкой семье, ребёнке и достойной работе — типичных, но искренних ценностях для многих омег. Прошло больше трёх лет. Бросить он так и не смог. Скрывать от родителей утомляло его самого: постоянная тревога, что когда-нибудь он спалит свой вейп, а кали не он, то кто-то другой, висела над ним дамокловым мечом. 31 декабря. Новый год — праздник нового начала, момент, когда стоит отпустить всё старое. В этот день к родителям Феликса приехали родственники и близкие друзья семьи. Среди них был их знакомые,у которых был сын, Хёнджин — красивый, статный, правильный, даже слишком. По всем фронтам он превосходил Ликса: и в учёбе, и в спорте, и в образе жизни. Он был ярко выраженным, уверенным в себе альфой, и одно его присутствие за столом заставляло Ликса невольно съёживаться и чувствовать себя ещё более неуместным со своей маленькой, грязной тайной. В 22:30 все собрались за праздничным столом. Молодёжь, по традиции, посадили ближе к выходу. — Я выйду на пару минут, — уже в который раз за вечер пробормотал Ликс, поскуливая от нарастающего напряжения, которое всегда обострялось в присутствии обильного количества людей. Хёнджин, сидевший возле,слегка нахмурился, его обоняние, куда более острое, уловило нестыковку. Зачем ему так часто уходить? Ответ, впрочем, долго искать не пришлось. Спустя десять минут Ликс вернулся с каменным, невозмутимым лицом, будто не он только что курил в подсобке. От его футболки теперь пахло новыми, непривычно резкими духами, которыми он раньше никогда не пользовался. Каждый раз, возвращаясь, он источал этот нарочитый аромат парфюма. Взгляд Хёнджина, холодный и аналитический, скользнул вниз и упал на полурасстёгнутый карман тонкой кофточки, где угадывался контур какого-то предмета. — Ты что, постоянно ходишь духариться? — спросил Хёнджин с лёгкой, но едкой усмешкой, в которой сквозило превосходство и понимание. — Ну... да, прости, — замялся Ликс, чувствуя, как по спине пробегают мурашки под пристальным взглядом. — Ненавижу, когда от меня не идёт... ну, чистый запах. Но Хёнджин, движимый либо любопытством ? с проворством, которого от него не ждали, успел ловко вытащить из кармана злополучный предмет, прежде чем Ликс опомнился. — Врать нехорошо, — тихо, но весомо проговорил Хёнджин, демонстративно покрутив в пальцах серебристый с черными вставками вейп и усмехнулся уже откровенно, видя паническую реакцию. Лицо Ликса побледнело, руки задрожали, сердце ушло в пятки, а в животе всё похолодело.Голова противно загудела от тревоги. — Пошли в мою комнату, прошу, — вырвалось у Ликса, когда язык наконец-то послушался. Он получил короткий, ничего не обещающий кивок и, не раздумывая, рванул прочь из-за стола, оставив позади смех и звон бокалов. Оправдываться перед взрослыми даже не пришло в голову,только бежать, спрятаться, отгородиться замком. Щелчок замка прозвучал как приговор. В комнате повисла гробовая тишина, тут же заполненная знакомым густым коктейлем запахов. Духи, которые он теперь лил на себя литрами, смешивались с едким, въевшимся в ткань штор и обивку кресла ароматом ментола и арбуза от испарителя. Хёнджин, не говоря ни слова, откровенно осмотрелся, а затем непринужденно прислонился к шкафу, скрестив руки на груди. Ликс опустился на край своей же кровати, чувствуя, как колени подкашиваются. Тишина стала осязаемой, тяжелой, а ком в горле разросся до размеров теннисного мяча, мешая сделать вдох. — Скажи честно, зачем? — Хёнджин нарушил молчание первым. Вопрос прозвучал не как допрос, а скорее как констатация факта, требующая объяснения. — Я сам не знаю... — Ликс пробормотал, уставившись в узор на своём пледе. — В школе попробовал один раз, назло. А потом... закрутилось. Хёнджин молча взял в руки злосчастный испаритель, повертел его в длинных пальцах, а затем поднес ко рту. Раздался тихий щелчок, на кончике вспыхнул голубоватый огонёк. Он сделал короткую, пробную затяжку. — Так быстро не привыкают, — произнёс он, выпуская струйку пара, которая медленно растворилась в застоявшемся воздухе комнаты. — Зачем врешь? — Я... просто потерялся, — с трудом выдавил из себя Ликс, чувствуя, как горит лицо. — Это стало... спасением. Расслабляет, кстати, позволяет на время забыться. - Говорил Хенджин,делая очередную затяжку. — Ты что, издеваешься? — голос Ликса дрогнул, в нём прорвалась смесь страха и отчаяния. — Или собираешься на меня родителям доложить? — А как думаешь? — Хёнджин лишь усмехнулся, и в этой усмешке было что-то неуловимое и оттого ещё более пугающее. — Тебя не предугадать... — Ликс сглотнул. — Откуда такие навыки? Ты же... — У друзей иногда беру, — парировал Хёнджин, делая лёгкий шаг вперёд. — Я не фанат. Но доказать, что я такой же, ты не сможешь. У меня просто алиби,я стоял рядом и просто попробовал из любопытства. А у тебя... — он обвёл рукой комнату, — здесь этим пахнет всё. Твои вещи, твоя кровать. И этот предмет был у тебя в кармане. Так что условия диктую я. Он произнёс это спокойно, но так, что в его словах не осталось места для спора. Ликс почувствовал, как сжимается всё внутри. — Хорошо... — сдался он, и голос его стал тихим-тихим. — Что мне сделать, чтобы ты ничего не сказал? Хёнджин задумался, его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользнул по сгорбленной фигуре Ликса, будто оценивая что-то. — Хочешь, чтобы никто не узнал? — переспросил он, и в его тоне появилась лёгкая, почти играющая нотка. Феликс лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Уголки губ Хёнджина дрогнули в едва уловимой, но отчётливой улыбке. — Что? Что-то не так? — прошептал Феликс, чувствуя, как сердце начинает колотиться с новой, бешеной силой. В ответ Хёнджин ничего не сказал. Он лишь ещё раз, очень медленно, провёл глазами по Феликсу от зажатых в замок пальцев, вдоль ссутуленных плеч, до бледного, искажённого тревогой лица. Намёк был более чем прозрачен. Феликс понял.Спорить было не только бесполезно, но и опасно. — Сейчас? — выдохнул он, и в этом одном слове не было уже ни надежды, ни даже страха,лишь пустое смирение. — Да, — ответ Хёнджин прозвучал чётко и без колебаний. Он сделал ещё шаг, окончательно сократив дистанцию. — А что? Наша принцесса испугалась? — Его взгляд, намеренно медленный и оценивающий, скользнул по Феликсу сверху вниз, оставляя ощущение неприкрытой наготы даже сквозь слои одежды. Хёнджин ждал. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, висел в воздухе между ними, наполняя тишину комнаты невысказанным приказом. Феликс понял. Он медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, поднялся с кровати. Пальцы, холодные и неловкие, потянулись к краю тёмной футболки, зацепились за ткань. Он зажмурился на секунду, делая последний глоток воздуха, ещё пахнущего духами и его страхом, а затем резко стянул её через голову. Ткань с шелестом упала на пол. В комнате стало тише. Воздух, казалось, застыл. Феликс стоял, не поднимая глаз, чувствуя, как холод комнаты прикасается к обнажённой коже. Он был стройным, с тонкой талией и плавными линиями бёдер, но его силуэт нарушала мягкая, явная округлость груди,нежная и неожиданная в этой напряжённой, мужской атмосфере комнаты, принадлежащей юноше. Признак, который он в быту тщательно скрывал свободной одеждой и тугими бинтами, но сейчас скрывать было нечего. Стыд жёг его изнутри, горячее, чем когда-либо. — Дальше, — прозвучал голос Хёнджина. В нём не было ни удивления, ни насмешки. Была лишь плоская констатация. И всепоглощающее любопытство. Феликс, стиснув зубы, расстегнул джинсы, сбросил их, затем и нижнее бельё. Он стоял теперь абсолютно обнажённый посреди своей комнаты, под пристальным, изучающим взглядом того, кто держал над ним власть. Руки его бессильно повисли вдоль тела, он пытался скрестить их на груди, но сила воли, казалось, покинула его вместе с одеждой. Он лишь слегка сгорбился, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее. Хёнджин медленно, не торопясь, окинул его взглядом с ног до головы. Его глаза остановились на груди Феликса, затем скользнули ниже, по животу, к бёдрам. В его взгляде не было грубости, скорее, холодный анализ, оценка трофея. Но в самой этой оценке было что-то невыносимо интересующееся и в какой-то мере приятное (?) — Ложись, — сказал он наконец, кивнув в сторону кровати. Феликс повиновался. Он отступил на шаг и опустился на край матраса, чувствуя, как прохладная ткань простыни касается кожи. Он не лёг, а сидел, всё так же сгорбившись, уставившись в свои колени. Сердце колотилось где-то в горле. Хёнджин не двигался с места у шкафа. Он достал из кармана тот самый вейп, повертел его в пальцах. — Ты сказал, это твоё спасение, — напомнил он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то странная, нездоровая заинтересованность. — От чего оно тебя спасает, Феликс? От себя? Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказался прямо перед кроватью. Он не садился, он смотрел сверху вниз. Свободной рукой он вдруг протянул вейп к Феликсу. — На. Спасайся сейчас. Феликс вздрогнул, поднял на него растерянный взгляд. Что это? Новая насмешка?Его пальцы дрогнули. Желание закурить, перехватить этот знакомый, обжигающий пар, заглушить им весь этот ужас и стыд, было почти физическим, животным. Он медленно протянул руку, взял устройство. Оно было тёплым от руки Хёнджина. Он поднёс его ко рту, зажмурился, нажал кнопку. Горьковато-сладкий пар с привкусом заполнил рот, горло, лёгкие. На секунду мир сузился до этого жжения. Он задержал дым, потом выдохнул дрожащим облачком прямо перед собой. Когда он открыл глаза, Хёнджин сидел рядом с ним на кровати. Так близко, что Феликс почувствовал тепло его тела, уловил его собственный, чистый и резкий запах, смешавшийся теперь с арбузным дымком. — А от меня оно спасёт? — тихо спросил Хёнджин, вынимая вейп из ослабевших пальцев Феликса. И прежде чем Феликс нашёлся что ответить, Хёнджин действовал. Он не был груб, но был безоговорочно точен. Одной рукой он откинул Феликса на спину, на подушки. Другой провёл ладонью по его обнажённому боку, заставив всё тело содрогнуться от неожиданного, запретного прикосновения. Его пальцы скользнули по рёбрам, к центру груди, остановились на одной из мягких, упругих округлостей, обвели её контур, почти невесомо. Феликс ахнул, выгнувшись. Это не было больно. Это было в тысячу раз хуже, хотя было невероятно приятно.Все барьеры, все защиты рушились под этим простым, спокойным прикосновением. Стыд вспыхнул новым, ослепительным пожаром, но где-то глубоко внутри, под пеплом унижения, дрогнуло и встрепенулось что-то тёмное, давно задавленное, теплое и пугающее. — Молчи, — сказал Хёнджин шёпотом, когда Феликс попытался что-то сказать. Его большой палец провёл по соску, и Феликс закусил губу, чтобы не застонать. Глаза его заволокло слезами от переизбытка ощущений и полной потери контроля. Хёнджин наблюдал за каждой его реакцией, как учёный за редким образцом. Его собственное дыхание стало чуть глубже. Он наклонился ниже, его губы почти коснулись уха Феликса. Он снова прикоснулся к нему, уже ниже, скользнув ладонью по внутренней стороне бедра, заставив мышцы живота Феликса судорожно сжаться. Феликс вжался головой в подушку, его руки вцепились в простыню. Мир перевернулся, распался на осколки стыда, непривычного удовольствия, животного страха и всепоглощающего присутствия другого человека. Присутствия Хёнджина, который теперь владел не только его тайной, но, казалось, касался самой его сути, обнажая её с безжалостной точностью. Он даже не понял, когда закрыл глаза. Когда его собственное тело, предательское и отзывчивое, начало отвечать на прикосновения, которые должны были быть наказанием. В комнате не было звуков, кроме прерывистого дыхания Феликса, шуршания ткани и тихого, ровного дыхания Хёнджина, который методично, без спешки, исследовал границы его тела, делая их своей новой территорией. Хёнджин не торопился. Его пальцы, всё ещё хранящие прохладу комнатного воздуха, скользнули с груди Феликса вниз, по трепещущему животу, к внутренней поверхности бёдер, заставляя кожу покрываться мурашками. Феликс зажмурился ещё сильнее, его дыхание стало неровным, прерывистым. Всё его существо было сосредоточено на этом пугающем, интимном путешествии. Когда прикосновение коснулось самого сокровенного, Феликс вздрогнул всем телом, издав сдавленный звук, не то стон, не то всхлип. Пальцы Хёнджина были настойчивы и опытны. Он не причинял боли, нет. Его движения были исследующими, будто он изучал карту неизвестной территории, которую только что завоевал. Один палец легко скользнул по чувствительному клитору, заставив Феликса выгнуться и впиться пальцами в простыню. Затем, не останавливая ласк, тот же палец, смазанный естественной влагой, которую вызвало унизительное возбуждение, нажал и медленно, с непреодолимой силой, вошел внутрь. Феликс ахнул, его глаза широко распахнулись. Это было непривычно, странно, это было вторжение в чистом виде — но его собственное тело, предательское и отзывчивое, сжалось вокруг пальца, приспосабливаясь, принимая. Хёнджин наблюдал за его лицом, за каждой гримасой, за блеском слез на ресницах. Он добавил второй палец, растягивая, готовя, и Феликс застонал уже по-настоящему, глухо и безнадежно, откинув голову назад. — Вот видишь, — тихо произнес Хёнджин, его голос был хрипловатым. — Не такое уж и плохое «спасение». Он продолжал двигать пальцами, то глубоко, то нежно касаясь того места внутри, от которого по телу Феликса пробегали разряды слепого, животного удовольствия. Когда тело под ним окончательно расслабилось, отдалось на волю этих ощущений, Хёнджин медленно вынул пальцы. Феликс лежал, раскинувшись, дыша ртом, в полуобморочном состоянии от противоречивых чувств. Он даже не сразу понял, что происходит, когда Хёнджин встал с кровати, расстегнул свои джинсы и освободил свой напряженный, не малых размеров член. Он лег на спину, на то место, где только что был Феликс, и потянулся за вейпом, лежавшим на тумбочке. — Ладно, принцесса, — сказал он, зажимая устройство в зубах и делая короткую, шипящую затяжку. Пар вырвался у него из ноздрей, как дым дракона. — Твоя очередь отрабатывать молчание. Садись.Ты же сам вызвался быть удобным. Осознание пришло к Феликсу медленно. Он с трудом поднялся, его тело будто налилось свинцом. Он видел, как Хёнджин удобно устроился, подложив руки под голову, его взгляд был тяжелым и требовательным. Член стоял вертикально, явный и пугающий. Феликс, движимый остатком воли и страхом разоблачения, переставил дрожащие ноги, встав на колени над Хёнджином. Он не смотрел ему в глаза. Он смотрел на него, на то, что ему предстояло принять. Опускаясь было мучительно сложно и физически. Он взял член в дрожащую руку, нацелился, и, закусив губу до крови, начал медленно опускаться. Ощущение заполнения, растяжения было оглушительным. Глубже, чем пальцы. Он издал тихий, сдавленный звук, замер на месте, привыкая, чувствуя, как его внутренности приспосабливаются к этой интимной оккупации. Хёнджин даже не пошевелился, лишь прищурился от удовольствия и снова поднес вейп ко рту, выпуская колечко пара в потолок. — Ну же, — прошипел он сквозь дым. — Скачи. Ты хотел сохранить свой секрет? Сохраняй. И Феликс, скрипя зубами от унижения и нахлынувшего, дикого возбуждения, попробовал пошевелиться. Сначала неловко, почти неумело, поднимая бёдра и снова опускаясь. Потом, найдя ритм, чуть быстрее. Каждое движение заставляло его вздрагивать, по его спине струился пот, а грудь покачивалась в такт этим вынужденным, всё более отчаянным толчкам. А Хёнджин лежал и смотрел. Смотрел, как над ним, краснеет и стонет,«скачет» тот, кого он только что шантажировал. Смотрел, как дергаются тонкие мышцы на животе Феликса, как вздрагивает его нежная грудь, как его лицо искажается гримасой, в которой невозможно было разделить боль, стыд и нарастающий, неконтролируемый экстаз. И курил. Медленно, с наслаждением, выпуская дым в пространство между ними, наблюдая, как тот окутывает тело Феликса, смешиваясь с запахом их тел, пота и секса. Это было зрелище, которое, он чувствовал, стоило того, чтобы промолчать. Возможно, даже большее Феликс, захваченный вихрем противоречивых ощущений, постепенно терял остатки скованности. Неловкие движения сменились глубокими, медленными погружениями. Каждый раз, опускаясь вниз до самого основания, он чувствовал, как его внутренности приспосабливаются, обжимают внушительные размеры Хёнджина, посылая по всему телу волны густого, сладкого жара. Стыд никуда не делся, но он превратился в странный соус, лишь подчеркивающий остроту происходящего. Он нашел точку опоры, уперев ладони в твердый, горячий рельеф груди Хёнджина. С каждым подъемом и плавным, почти томным опусканием, его пальцы непроизвольно сжимались, цепляясь за ткань футболки, а потом скользили по коже. Он закусил нижнюю губу, пытаясь загнать обратно стоны, которые рвались наружу. Получались лишь приглушенные, хриплые вздохи, вырывавшиеся на каждом глубоком входе, тихие, как шепот, но наполненные такой натугой и наслаждением, что они звучали громче любого крика. Его глаза, блестящие от влаги, были прикованы к тому месту, где их тела соединялись. Он смотрел, завороженный, как его собственное тело принимает в себя, как исчезает, а затем снова появляется блестящий, крупный член Хёнджина. Это зрелище было одновременно шокирующим и невероятно возбуждающим. Хёнджин не сводил с него глаз. Его обычно насмешливый или холодный взгляд теперь стал тяжелым, томным, полным нескрываемого восхищения. Он наблюдал, как по лицу Феликса пробегают тени удовольствия, как вздрагивают его ресницы, как капли пота стекают по шее к ключицам, а дальше к той самой мягкой, покачивающейся в такт движений груди. Он наслаждался этой картиной: картиной потерянного контроля, красоты в стыде и силе. Его руки лежали вдоль тела, пальцы лишь изредка проводили по внутренней стороне бедер Феликса, заставляя того вздрагивать и глубже погружаться. Затянувшись вейпом, Хёнджин медленно выдохнул дым в сторону. Затем, поймав момент, когда Феликс замер в верхней точке, изогнувшись и тяжело дыша, он протянул ему устройство. — Глотни, — сказал он хрипло, но уже без издевки. Голос звучал низко и интимно. — Расслабься. Ты и так слишком зажат. Феликс, на секунду оторвав взгляд от их соединённых тел, послушно взял вейп. Его пальцы дрожали. Он приложил мундштук к губам, вдохнул. Горьковато-сладкий пар заполнил его, смешался с запахом секса и кожи в комнате. Он закашлялся, выдыхая дым, но кашель тут же перешел в новый, сдавленный стон, когда, отвлекшись, он невольно опустился вниз, приняв Хёнджина еще глубже. Глаза его закатились от этого двойного удара, никотина и физического проникновения. Хёнджин усмехнулся уголком рта, забрав вейп обратно. Его свободная рука наконец легла на бедро Феликса, помогая задать ритм, не быстрый и яростный, а тот самый, медленный, глубокий и невыносимо чувственный, от которого у Феликса перехватывало дыхание. Он снова откинул голову, и на этот раз тихий, протяжный стон сорвался с его губ, несмотря на все усилия. Он двигался, опираясь на грудь Хёнджина, чувствуя, как под ладонями бьется учащенное сердцебиение, и это осознание,что он не один в этом водовороте, что Хёнджин тоже не спокоен, придавало его движениям новую, отчаянную смелость. Он скакал уже не как наказанный, а как утративший страх, отдаваясь волне нарастающего удовольствия, томно и глубоко, следя за тем, как тело под ним отвечает едва заметными толчками навстречу, как лицо альфы искажается гримасой наслаждения, а рука с вейпом безвольно опускается на простыню. В комнате стоял густой, греховный воздух, наполненный прерывистыми вздохами, шепотом кожи о кожу и сладковатым запахом пара, висевшего, как дымка, над двумя телами, нашедшими в этой странной, извращенной сделке что-то, чего оба не ожидали. Феликс чувствовал, как его силы тают с каждым движением. Мышцы бёдер горели огнём, спина ныла, но он не останавливался. Остановка означала провал, риск разоблачения. Он продолжал медленно подниматься и опускаться, но это уже не приносило того нарастающего, сладкого напряжения, что ведёт к развязке. Это был тяжёлый, утомительный труд. Он хотел кончить — отчаянно, всем телом, но пик, как мираж, отдалялся, оставляя лишь томительное, неудовлетворённое дрожание внутри. Хёнджин, наблюдавший за ним прищуренными глазами, уловил эту перемену. Уловил тень отчаяния в глазах, дрожь в руках, упёршихся в его грудь. Он почувствовал, как движения сверху теряют былую глубину и становятся просто механическими. И тогда он действовал. Его руки, лежавшие до этого почти неподвижно на простынях, вдруг обхватили Феликса за талию крепко, властно, но без грубости. И притянули его вниз, к себе, так что Феликс с мягким стоном обрушился всей грудью на него. Их тела слились. Феликс, ошеломлённый, замер, его дыхание спёрлось. Он почувствовал, как бьётся сердце Хёнджина быстро, в такт его собственному. Хёнджин не дал ему опомниться. Он поднял одну руку, запустил пальцы в мокрые от пота волосы Феликса и притянул его лицо к своему. Поцелуй был не вопросом и не насмешкой. Он был глубоким, медленным, исследующим. В нём была странная, почти нежная властность, которая заставила Феликса забыть на миг и об усталости, и о страхе. Он ответил на поцелуй инстинктивно, губы разомкнулись, и он погрузился в это ощущение тёплое, влажное, отвлекающее. И пока Феликс был захвачен поцелуем, пока его сознание плавало в этом новом, неожиданном ощущении близости, Хёнджин начал двигаться. Он начал мягко, но неумолимо вбиваться в него снизу. Короткие, вначале неглубокие толчки, которые постепенно набирали силу и амплитуду. Феликс вздрогнул всем телом, и первый же неконтролируемый стон сорвался с его губ прямо в рот Хёнджину. Звук был приглушённым, но от этого только более насыщенным, хриплым от наслаждения. Феликс попытался сдержаться, вжаться в поцелуй глубже, чтобы заглушить звуки, но это было невозможно. Каждое новое глубокое, точное движение Хёнджина выбивало из него новый стон, новый прерывистый выдох. И Хёнджин... Хёнджин ловил их все. Его поцелуй стал активнее, горячее. Он не отпускал Феликса, целуя его так, будто пытаясь выпить каждый звук, каждую частичку его реакции. Стоны тонули в соединении их губ, превращаясь в мокрый, страстный шёпот, в едва слышное чавканье и прерывистое дыхание. Феликс полностью потерял берега. Его руки бессильно обвили шею Хёнджина, он перестал даже пытаться двигаться сам, полностью отдавшись на волю этих мощных, выверенных толчков снизу, которые били точно в цель, раз за разом накручивая внутри него пружину удовольствия. Он стонал прямо в губы Хёнджину, тихо, отчаянно, срываясь на высоких нотах, когда тот входил особенно глубоко. Это была странная, интимная форма молчания — когда все звуки удовольствия поглощались другим ртом, становясь частью поцелуя, частью этого влажного, грешного единения. А Хёнджин лишь прижимал его крепче, его собственное дыхание срывалось, выдавая, что контроль, который он так демонстрировал, тоже давался ему нелегко. Всё напряжение, что копилось в нём с самого начала этого кошмарного-прекрасного вечера, вдруг сорвалось с пружины. Волна накрыла без предупреждения, сокрушительно и бесповоротно. Феликс вскрикнул, но звук тут же был поглощён губами Хёнджина, превратившись в хриплый выдох прямо ему в рот. Тело выгнулось в судорожной дуге, пальцы впились в плечи под ним, а потом обмякло, беспомощно и тяжело. Он кончил, дрожа мелкой, непроизвольной дрожью, чувствуя, как жар разливается по низу живота. Хёнджин, почувствовав это внезапное сжатие, конвульсивную волну внутри Феликса на мгновение замер, прервав поцелуй. Его глаза, тёмные и нечитаемые, пробежались по лицу Феликса, застывшему в гримасе немого крика и высшего наслаждения. Затем, не спеша, он вышел из него. Движение было медленным, почти нежным, и Феликс вздрогнул от этого пустоты и новой, странной чувствительности. Не вставая, Хёнджин одной рукой потянулся к собственному члену, всё ещё твёрдому и возбуждённому. Несколько точных, уверенных движений ладонью, быстрых и без излишеств и его тело напряглось в свою очередь. Он кончил себе на живот и на простынь, с низким, сдавленным стоном, запрокинув голову назад и закрыв глаза. Наступила тишина. Грубая, физическая, наполненная только звуком их неровного дыхания и далёкими гудками машин за окном. Никто не двигался. Феликс лежал, раскинувшись, чувствуя, как реальность со всей её тяжестью, стыдом и последствиями медленно возвращается в комнату вместе с прохладой воздуха на влажную кожу. Первым пошевелился он. Медленно, будто разбирая затекшие кости, он приподнялся, спустил ноги с кровати. Не глядя на Хёнджина, он наклонился, поднял с пола свою тёмную футболку и натянул её через голову. Ткань, пахнущая теперь смесью его духов, пота, секса и дыма, прилипла к липкой коже. Он подошёл к окну, к узкой створке форточки, и рывком распахнул её. В комнату ворвался ледяной новогодний воздух, заставляя по телу побежать мурашки. Феликс вздрогнул, но не закрыл её. Он потянулся к тумбочке, где рядом с забытым вейпом Хёнджина лежала его собственная, потрёпанная коробочка с обычными сигаретами запасной вариант, «спасение для спасателя». Дрожащими от усталости и отходняка пальцами он вытащил одну, зажал между губами, чиркнул зажигалкой. Первую затяжку он сделал глубоко, с жадностью, чувствуя, как знакомый, терпкий, неарбузный дым заполняет лёгкие, вытесняя оттуда остатки другого воздуха воздуха этой комнаты, этого акта. Он упёрся локтями в подоконник и выпустил струю дыма в чёрную щель форточки, наблюдая, как её тут же растаскивает ветер. За его спиной послышались тихие звуки шорох ткани, шаги. Он не обернулся. Через мгновение он почувствовал тепло за спиной, а затем крепкие, обхватывающие руки на своей талии. Хёнджин прижался к нему сзади, полностью одетый, пахнущий теперь только собой, своим мылом и едва уловимым металлическим оттенком холодной улицы. Он не говорил ни слова. Просто обнял, положил подбородок ему на плечо и приник губами к чувствительной коже на шее Феликса, чуть ниже мочки уха. Поцелуй был лёгким, почти неощутимым, но от него по всему телу пробежал электрический разряд, заставивший Феликса задержать дыхание. Они стояли так неподвижно, в странном, молчаливом перемирии: один в застиранной футболке, курящий в ледяную ночь, другой — собранный, отстранённый, но держащий его в объятиях. Дым от сигареты Феликса и морозный пар от дыхания смешивались в темноте за стеклом, и было непонятно, что из этого — наказание, что — утешение, а что — просто отсрочка перед тем, как придётся вернуться в мир, где ничего не изменилось, но уже никогда не будет прежним. Хёнджин не отпускал его, и это молчаливое обладание после всего случившегося было красноречивее любых слов. Они стояли так, замершие в странном, хрупком пузыре тишины. Холодный воздух с улицы обжигал лицо Феликса, но спина, прижатая к груди Хёнджина, была теплой. Его объятия не ослабевали, но и не давили — просто держали, как будто не позволяя развалиться на части. Поцелуй в шею сменился тихим, едва слышным дыханием в самом ухе. — Замёрзнешь, — наконец произнёс Хёнджин, и его голос, обычно такой уверенный или насмешливый, прозвучал приглушённо, почти по-домашнему. Феликс только пожал плечами, делая ещё одну затяжку. Сигарета дрожала в его пальцах. Он чувствовал, как по спине от того дыхания бегут мурашки уже не от страха. Рука Хёнджина медленно скользнула с его талии вверх, по ребрам, под футболку, и остановилась ладонью на обнаженной коже чуть выше сердца. Прикосновение было шершавым, тёплым и на удивление... бережным. Он не гладил, не ласкал,просто лежал там, ощущая бешеный стук сердца под кожей. — Бьётся, как у загнанного зверя, — прошептал Хёнджин, и в его голосе не было насмешки. Было констатацией. И чем-то ещё. Любопытством? Удивлением? Феликс не нашёлся что ответить. Он затушил недокуренную сигарету о край подоконника и выбросил окурок в темноту. Движение было автоматическим. Всё его внимание было приковано к этой точке к руке на его груди, к телу за спиной. К невероятной, немыслимой близости после всего, что произошло. Хёнджин медленно развернул его к себе. Феликс не сопротивлялся, позволяя повернуть себя, но не поднимал глаз. Пальцы Хёнджина поднялись к его подбородку, мягко, но неуклонно заставив его встретиться взглядом. В глазах альфы не было теперь ни торжества, ни холодного расчета. Они были тёмными, глубокими и невероятно уставшими. И в них Феликс увидел собственное отражение — растерянное, заплаканное, с размазанной по щеке тушью (о, чёрт, он даже забыл, что она вообще была). — Вот дурак-то, — тихо выдохнул Хёнджин, и его большой палец провёл по коже под глазом Феликса, стирая чёрную полосу. Движение было таким неожиданно нежным, что у Феликса снова предательски запершило в носу. Он хотел что-то сказать.Но слова застряли комом в горле. Вместо этого он просто наклонил голову, прижавшись лбом к плечу Хёнджина. Это был жест полного истощения и немого поиска опоры. И Хёнджин... принял это. Он обхватил его за плечи, одной рукой продолжая гладить влажные волосы на затылке. — Тише, — просто сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как успокоение. — Всё. Уже всё. Они стояли посреди комнаты, в полумраке, под далёкий гул праздника из-за двери. В воздухе всё ещё витал запах секса, дыма и духов, но он больше не казался удушающим. Он был просто... фактом. Частью этого вечера, частью них. Хёнджин первым нарушил молчание. — Тебе надо умыться. И прийти в себя, — он слегка отстранился, но руки его всё ещё держали Феликса за плечи, будто проверяя, может ли тот стоять сам. — Через пятнадцать минут все пойдут смотреть салют. Выйдешь как ни в чём не бывало. Феликс кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым и в то же время странно... лёгким. Как будто камень с души свалился, но вместо облегчения — лишь пустота и усталость. — А ты? — наконец прошептал он. — Я что? — Хёнджин приподнял бровь. — Ты... расскажешь? Хёнджин смотрел на него долго, и в его взгляде снова промелькнула та самая непроницаемая тень. — У меня нет привычки болтать о том, что меня касается лично, — наконец сказал он. И в этих словах была не угроза, а просто констатация границ. Его границ. В которые Феликс теперь, волей-неволей, входил. — Это между нами. Пока. Чмокнув того в лобик,он отпустил его, сделал шаг назад, поправил свою безупречную рубашку, которая всё же помялась. Он снова становился тем самым Хёнджином статным, правильным, чужим. Но что-то изменилось. Что-то в том, как он на мгновение задержал взгляд на Феликсе, прежде чем повернуться к двери. — Приведи себя в порядок, — бросил он через плечо уже более твёрдым тоном. — И выброси эти сигареты. От них голова болит. И, не дожидаясь ответа, вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Феликс остался один посреди своей разгромленной тишиной и запахами комнаты. Он подошёл к зеркалу. Отражение смотрело на него большими, потерянными глазами. Он тронул пальцем то место на шее, где только что были губы Хёнджина. Потом глубоко вздохнул, повернул кран в ванной и подставил лицо под ледяные струи. Вода смывала пот, следы туши, а возможно, что-то ещё. Когда он выпрямился, дышать стало чуть легче. Из гостиной донёсся раскатистый смех и звон бокалов. Скоро салют. Скоро притворство. Но пока, эти пятнадцать минут тишины и странного, необъяснимого затишья после бури, принадлежали только ему. И памяти о руке на сердце и тихом слове «тише», сказанном так, будто оно могло что-то изменить.