Никотиновый рай

— Сейчас? — выдохнул он, и в этом одном слове не было уже ни надежды, ни даже страха,лишь пустое смирение. — Да, — ответ Хёнджин прозвучал чётко и без колебаний. Он сделал ещё шаг, окончательно сократив дистанцию. — А что? Наша принцесса испугалась? — Его взгляд, намеренно медленный и оценивающий, скользнул по Феликсу сверху вниз, оставляя ощущение неприкрытой наготы даже сквозь слои одежды. Хёнджин ждал. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, висел в воздухе между ними, наполняя тишину комнаты невысказанным приказом. Феликс понял. Он медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль, поднялся с кровати. Пальцы, холодные и неловкие, потянулись к краю тёмной футболки. Он зажмурился на секунду, делая последний глоток воздуха, ещё пахнущего духами и его страхом — сладковатым, перезрелым ароматом омеги в стрессе, — а затем резко стянул её через голову. Ткань с шелестом упала на пол. В комнате стало тише. Воздух, казалось, застыл, насыщенный их смешанными запахами: тревожной сладостью и холодной властью. Феликс стоял, не поднимая глаз, чувствуя, как холод комнаты прикасается к обнажённой коже. Он был стройным, почти хрупким, с тонкой талией и чёткими линиями рёбер, которые напряглись от учащённого дыхания. Кожа, обычно скрытая, была бледной и гладкой. Стыд жёг его изнутри, горячее, чем когда-либо, заставляя каждую мышцу быть в напряжении. Он инстинктивно скрестил руки на груди, прикрываясь, но жест выглядел жалко и беспомощно. — Дальше, — прозвучал голос Хёнджина. В нём не было ни удивления, ни насмешки. Была лишь плоская констатация. И всепоглощающее, хищное любопытство. Феликс, стиснув зубы, расстегнул джинсы, сбросил их, затем и нижнее бельё. Он стоял теперь абсолютно обнажённый посреди своей комнаты, под пристальным, изучающим взглядом того, кто держал над ним власть. Руки его бессильно повисли вдоль тела. Он лишь слегка сгорбился, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее, отвести взгляд альфы, который жёг его кожу. Хёнджин медленно, не торопясь, окинул его взглядом с ног до головы. Его глаза, тёмные и непроницаемые, скользнули по тонкой шее, ключицам, впалому животу, задержались на узких бёдрах. В его взгляде не было грубости, скорее, холодный, аналитический разбор добычи, оценка её уязвимостей. Но в самой этой оценке было что-то невыносимо интимное и захватывающее, отчего по спине Феликса пробежали мурашки. — Ложись, — сказал он наконец, кивнув в сторону кровати. Феликс повиновался, движимый древним инстинктом подчинения сильнейшему. Он отступил на шаг и опустился на край матраса, чувствуя, как прохладная ткань простыни касается кожи. Он не лёг, а сидел, всё так же сгорбившись, уставившись в свои колени. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Хёнджин не двигался с места у шкафа. Он достал из кармана тот самый вейп, повертел его в длинных пальцах. — Ты сказал, это твоё спасение, — напомнил он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то странная, нездоровая заинтересованность, заглушающая холод. — От чего оно тебя спасает, Феликс? Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказался прямо перед кроватью, заслоняя собой свет лампы. Он не садился, он смотрел сверху вниз, и его альфа-присутствие заполнило собой всё пространство. Свободной рукой он вдруг протянул вейп к Феликсу. — На. Спасайся сейчас. Феликс вздрогнул, поднял на него растерянный взгляд. Что это? Новая насмешка? Испытание на покорность? Его пальцы дрогнули. Желание закурить, перехватить этот знакомый, обжигающий пар, заглушить им весь этот ужас, стыд и навязчивый, пьянящий запах альфы, было почти физическим, животным. Он медленно протянул руку, взял устройство. Оно было тёплым от руки Хёнджина. Он поднёс его ко рту, зажмурился, нажал кнопку. Горьковато-сладкий пар с арбузом заполнил рот, горло, лёгкие. На секунду мир сузился до этого жжения. Он задержал дым, потом выдохнул дрожащим облачком прямо перед собой, в пространство между ними. Когда он открыл глаза, Хёнджин сидел рядом с ним на кровати. Близко. Так близко, что Феликс почувствовал тепло его тела, уловил его собственный, чистый и резкий запах, смешавшийся теперь с арбузным дымком и пронзившим его насквозь. — А от меня оно спасёт? — тихо, почти задумчиво спросил Хёнджин, вынимая вейп из ослабевших, покорных пальцев Феликса. И прежде чем Феликс нашёлся что ответить, Хёнджин действовал. Он не был груб, но был безоговорочно точен, как хирург. Одной рукой он откинул Феликса на спину, на подушки. Другой провёл ладонью по его обнажённому боку, от рёбер к бедру, заставив всё тело содрогнуться от неожиданного, запретного прикосновения. Его пальцы скользнули по напряжённым мышцам живота, чувствуя, как они вздрагивают под кожей. Феликс ахнул, выгнувшись. Это не было больно. Это было сокрушительно. Все барьеры, все защиты рушились под этим простым, спокойным прикосновением альфы, который изучал его реакцию. Стыд вспыхнул новым, ослепительным пожаром, но где-то глубоко внутри, под пеплом унижения, дрогнуло и встрепенулось что-то тёмное, давно задавленное инстинктами, — теплое, пугающее и сладкое. — Молчи, — приказал Хёнджин низким шёпотом, когда Феликс попытался что-то сказать, протестовать. Его большой палец провёл по одному из сосков, и Феликс закусил губу, чтобы не застонать, но тихий всхлип всё же вырвался. Глаза его заволокло слезами от переизбытка ощущений и полной потери контроля над телом и ситуацией. Хёнджин наблюдал за каждой его реакцией, как учёный за редким, сложным образцом. Его собственное дыхание стало чуть глубже, ровный фасад дал трещину. Он наклонился ниже, его губы почти коснулись уха Феликса, и тёплое дыхание обожгло кожу. Он снова прикоснулся к нему, уже ниже, скользнув ладонью по внутренней стороне бедра, к самому сокровенному, заставив мышцы живота Феликса судорожно сжаться, а дыхание перехватить. Феликс вжался головой в подушку, его руки вцепились в простыню. Мир перевернулся, распался на осколки стыда, непривычного, острого удовольствия, животного страха и всепоглощающего, подавляющего присутствия другого человека. Присутствия Хёнджина, который теперь владел не только его тайной, но, казалось, касался самой его сути, его природы, обнажая её с безжалостной, гипнотической точностью. Он даже не понял, когда закрыл глаза. Когда его собственное тело, предательское и отзывчивое на прикосновения альфы, начало отвечать на ласки, которые должны были быть лишь наказанием, частью сделки. В комнате не было звуков, кроме прерывистого, сбивчивого дыхания Феликса, шуршания ткани и тихого, ровного дыхания Хёнджина, который методично, без спешки, исследовал границы его тела и его воли, помечая их как свою новую, бесспорную территорию. Хёнджин не торопился. Его пальцы, всё ещё хранящие прохладу комнатного воздуха, скользнули вниз, по трепещущему животу, к внутренней поверхности бёдер, заставляя кожу покрываться мурашками. Феликс зажмурился ещё сильнее, его дыхание стало неровным, прерывистым. Всё его существо было сосредоточено на этом пугающем, интимном путешествии, на каждом прикосновении, которое будило в нём что-то дикое и давно забытое. Когда прикосновение коснулось самого чувствительного, Феликс вздрогнул всем телом, издав сдавленный звук, не то стон, не то всхлип. Пальцы Хёнджина были настойчивы и опытны. Он не причинял боли, нет. Его движения были исследующими, точными, будто он изучал карту неизвестной, но желанной территории, которую только что завоевал. Один палец легко скользнул по возбуждённому узлу нервов, заставив Феликса выгнуться дугой и впиться пальцами в простыню. Затем, не останавливая ласк, тот же палец, смазанный естественной влагой, которую вызвало это унизительное, непреодолимое возбуждение, нажал и медленно, с непреодолимой силой, вошёл внутрь. Феликс ахнул, его глаза широко распахнулись, уставившись в потолок. Это было непривычно, странно, это было вторжение в чистом виде — но его собственное тело, предательское и отзывчивое, сжалось вокруг пальца, приспосабливаясь, принимая, требуя большего. Хёнджин наблюдал за его лицом, за каждой сменяющейся гримасой, за блеском непрошеных слез на ресницах. Он добавил второй палец, растягивая, готовя, и Феликс застонал уже по-настоящему, глухо и безнадёжно, откинув голову назад, обнажив горло — жест покорности, которого даже не осознавал. — Вот видишь, — тихо произнёс Хёнджин, его голос был хрипловатым от сдерживаемого напряжения. — Не такое уж и плохое «спасение». Оказывается, можно найти и другое. Он продолжал двигать пальцами, то глубоко, то нежно касаясь того места внутри, от которого по телу Феликса пробегали разряды слепого, животного удовольствия, смешивающегося со стыдом в один гремучий коктейль. Когда тело под ним окончательно расслабилось, отдалось на волю этих ощущений, Хёнджин медленно, почти с сожалением, вынул пальцы. Феликс лежал, раскинувшись, дыша ртом, в полуобморочном состоянии от противоречивых чувств. Мысли утонули в тумане ощущений. Он даже не сразу понял, что происходит, когда Хёнджин встал с кровати, расстегнул свои джинсы и освободил свой напряжённый, впечатляющих размеров член. Он лёг на спину, на то место, где только что был Феликс, и потянулся за вейпом, лежавшим на тумбочке. — Ладно, принцесса, — сказал он, зажимая устройство в зубах и делая короткую, шипящую затяжку. Пар вырвался у него из ноздрей, рассеиваясь в воздухе. — Твоя очередь отрабатывать молчание. Садись. Ты же сам вызвался быть удобным. Осознание пришло к Феликсу медленно, сквозь пелену возбушения и стыда. Он с трудом поднялся, его тело будто налилось свинцом, но при этом дрожало от нетерпения. Он видел, как Хёнджин удобно устроился, подложив руки под голову, его взгляд был тяжёлым, тёмным и требовательным. Член стоял вертикально, явный, пугающий и невероятно притягательный. Феликс, движимый остатком воли, страхом разоблачения и чем-то гораздо более древним, переставил дрожащие ноги, встав на колени над Хёнджином. Он не смотрел ему в глаза. Он смотрел на него, на то, что ему предстояло принять. Опускаться было мучительно сложно и физически, и морально. Он взял член в дрожащую, влажную от пота руку, нацелился, и, закусив губу до крови, начал медленно, с невероятным усилием, опускаться на него. Ощущение заполнения, растяжения, принятия было оглушительным. Глубже, полнее, реальнее, чем пальцы. Он издал тихий, сдавленный, почти рыдающий звук, замер на месте, привыкая, чувствуя, как его внутренности приспосабливаются к этой интимной, всепоглощающей оккупации. Хёнджин даже не пошевелился, лишь прищурился от удовольствия, и его глаза потемнели. Он снова поднёс вейп ко рту, выпуская колечко пара в потолок, не сводя взгляда с лица Феликса. — Ну же, — прошипел он сквозь дым, и в его голосе прорвалось нетерпение. — Скачи. Ты хотел сохранить свой секрет? Так сохраняй. Докажи, что можешь быть хорошим... послушным. И Феликс, скрипя зубами от унижения и нахлынувшего, дикого, всепоглощающего возбуждения, попробовал пошевелиться. Сначала неловко, почти неумело, поднимая бёдра и снова опускаясь, насаживаясь на него. Потом, найдя ритм, чуть быстрее. Каждое движение заставляло его вздрагивать, по его спине струился пот, а тонкие мышцы пресса напрягались в такт этим вынужденным, но всё более отчаянно желаемым толчкам. А Хёнджин лежал и смотрел. Смотрел, как над ним, краснея, покрываясь испариной и постанывая, «скачет» тот, кого он только что шантажировал. Смотрел, как дергаются мышцы на животе Феликса, как вздрагивают его плечи, как его лицо искажается гримасой, в которой уже невозможно было разделить боль, стыд и нарастающий, неконтролируемый экстаз. И курил. Медленно, с наслаждением, выпуская дым в пространство между ними, наблюдая, как тот окутывает тело Феликса, смешиваясь с запахом их тел, пота, секса и их сущностей — альфы и омеги. Это было зрелище, которое, он чувствовал, стоило того, чтобы промолчать. Возможно, даже большего. Феликс, захваченный вихрем противоречивых ощущений, постепенно терял остатки скованности. Неловкие движения сменились глубокими, медленными, томными погружениями. Каждый раз, опускаясь вниз до самого основания, он чувствовал, как его внутренности приспосабливаются, обжимают внушительные размеры Хёнджина, посылая по всему телу волны густого, сладкого жара, концентрирующегося глубоко внизу живота. Стыд никуда не делся, но он превратился в странный соус, лишь подчеркивающий остроту, запретность и сладость происходящего. Он нашёл точку опоры, уперев ладони в твёрдый, горячий рельеф груди Хёнджина. С каждым подъёмом и плавным, почти томным опусканием, его пальцы непроизвольно сжимались, цепляясь за ткань футболки, а потом скользили по влажной от пота коже. Он закусил нижнюю губу, пытаясь загнать обратно стоны, которые рвались наруху, грозя выдать их обоих. Получались лишь приглушённые, хриплые вздохи, вырывавшиеся на каждом глубоком, до дрожи, входе, — тихие, как шепот, но наполненные такой натугой, наслаждением и отчаянием, что они звучали громче любого крика. Его глаза, блестящие от непролитых слёз, были прикованы к тому месту, где их тела соединялись. Он смотрел, завороженный и шокированный, как его собственное тело принимает в себя альфу, как она исчезает в нём, а затем снова появляется, блестящая и влажная. Это зрелище было одновременно пугающим и невероятно возбуждающим, утверждающим факт их связи. Хёнджин не сводил с него глаз. Его обычно насмешливый или холодный взгляд теперь стал тяжёлым, томным, полным нескрываемого восхищения и тёмного удовольствия. Он наблюдал, как по лицу Феликса пробегают тени наслаждения, как вздрагивают его ресницы, как капли пота стекают по вискам и шее. Он наслаждался этой картиной: картиной потерянного контроля, красоты в покорности и силе, которую он над этой покорностью имел. Его руки лежали вдоль тела, пальцы лишь изредка, будто невзначай, проводили по внутренней стороне бёдер Феликса, заставляя того вздрагивать всем телом и глубже, с постаныванием, погружаться на него. Затянувшись вейпом, Хёнджин медленно выдохнул дым в сторону. Затем, поймав момент, когда Феликс замер в верхней точке, изогнувшись и тяжело дыша, он протянул ему устройство. — Глотни, — сказал он хрипло, но уже без прежней издевки. Голос звучал низко, интимно, почти по-дружески, что было ещё страннее. — Расслабься. Ты и так слишком зажат. Феликс, на секунду оторвав взгляд от их соединённых тел, послушно взял вейп. Его пальцы дрожали. Он приложил мундштук к губам, вдохнул. Горьковато-сладкий пар с арбузом заполнил его, смешался в голове с опьяняющим запахом секса, кожи и альфы в комнате. Он закашлялся, выдыхая дым, но кашель тут же перешёл в новый, сдавленный, сладострастный стон, когда, отвлекшись, он невольно резко опустился вниз, приняв Хёнджина ещё глубже, до самого основания. Глаза его закатились от этого двойного удара — никотина и полного, разрывающего физического проникновения. Хёнджин усмехнулся уголком рта, забрав вейп обратно. Его свободная рука наконец легла на бедро Феликса, помогая задать ритм — не быстрый и яростный, а тот самый, медленный, глубокий и невыносимо чувственный, от которого у Феликса перехватывало дыхание и темнело в глазах. Он снова откинул голову, и на этот раз тихий, протяжный, совершенно неконтролируемый стон сорвался с его губ, несмотря на все усилия и страх быть услышанным. Он двигался, опираясь на грудь Хёнджина, чувствуя, как под ладонями бьётся учащённое, не менее взволнованное сердцебиение, и это осознание — что он не один в этом водовороте, что Хёнджин тоже не спокоен, что эта власть работает в обе стороны, — придавало его движениям новую, отчаянную смелость и яростную потребность. Он скакал уже не как наказанный, а как утративший страх, отдаваясь волне нарастающего, неотвратимого удовольствия, томно и глубоко, следя за тем, как тело под ним отвечает едва заметными, но мощными толчками бёдер навстречу, как лицо альфы искажается гримасой сдержанного, но яркого наслаждения, а рука с вейпом безвольно опускается на простыню, будто забытая. В комнате стоял густой, греховный, пьянящий воздух, наполненный прерывистыми вздохами, шепотом кожи о кожу, влажными звуками и сладковатым запахом пара, висевшего, как дымка, над двумя телами, нашедшими в этой странной, извращённой сделке что-то обоюдно жгучее, чего оба не ожидали. Но силы не беспредельны. Феликс чувствовал, как они тают с каждым движением. Мышцы бёдер горели огнём, спина ныла, дыхание сбивалось в одышку. Но он не останавливался. Остановка означала не только провал сделки, риск разоблачения, но и прерывание этого безумного, стыдного, но такого сильного ощущения. Он продолжал медленно подниматься и опускаться, но это уже не приносило того нарастающего, сладкого напряжения, что ведёт к развязке. Это был тяжёлый, утомительный труд на износ. Он отчаянно хотел кончить — всем телом, душой, чтобы это прекратилось и достигло пика, но тот пик, как мираж, отдалялся, оставляя лишь томительное, неудовлетворённое, мучительное дрожание глубоко внутри. Хёнджин, наблюдавший за ним прищуренными, блестящими глазами, уловил эту перемену. Уловил тень отчаяния и усталости в глазах, дрожь в руках, упёршихся в его грудь. Он почувствовал, как движения сверху теряют былую глубину и страсть, становятся просто механическими, через силу. И тогда он действовал. Без слов, лишь следуя инстинкту, который в этой ситуации оказался удивительно верным. Его руки, лежавшие до этого почти неподвижно, вдруг обхватили Феликса за талию — крепко, властно, но уже без первоначальной грубости, а скорее с определённой... решительностью. И притянули его вниз, к себе, так что Феликс с мягким, измученным стоном обрушился всей грудью на него, их тела слились воедино по всей длине. Феликс, ошеломлённый, замер, его дыхание спёрлось. Он почувствовал, как быстро, в такт его собственному, бьётся сердце Хёнджина под рёбрами. Хёнджин не дал ему опомниться. Он поднял одну руку, запустил пальцы в мокрые от пота, прилипшие ко лбу волосы Феликса и притянул его лицо к своему. Поцелуй был не вопросом и не насмешкой. Он был глубоким, медленным, исследующим, влажным. В нём была странная, почти нежная властность и внезапная жажда, которая заставила Феликса забыть на миг и об усталости, и о страхе, и о цели всего этого. Он ответил на поцелуй инстинктивно, губы разомкнулись в немом удивлении, и он погрузился в это новое ощущение — тёплое, влажное, отвлекающее, пугающе интимное. И пока Феликс был захвачен поцелуем, пока его сознание плавало в этом неожиданном ощущении близости, Хёнджин начал двигаться бёдрами. Он начал мягко, но неумолимо вбиваться в него снизу. Короткие, вначале неглубокие, но очень точные толчки, которые постепенно набирали силу, амплитуду и яростную решимость. Феликс вздрогнул всем телом, и первый же неконтролируемый, громкий стон сорвался с его губ прямо в полуоткрытый рот Хёнджину. Звук был приглушённым их соединёнными ртами, но от этого только более насыщенным, хриплым, полным чистого, животного наслаждения. Феликс попытался сдержаться, вжаться в поцелуй глубже, чтобы заглушить звуки, но это было невозможно. Каждое новое глубокое, выверенное движение Хёнджина, каждый удар в самую чувствительную точку внутри выбивали из него новый стон, новый прерывистый, горячий выдох прямо в губы другому. И Хёнджин... Хёнджин ловил их все. Его поцелуй стал активнее, горячее, требовательнее. Он не отпускал Феликса, целуя его так, будто пытаясь выпить каждый звук, каждую частичку его реакции, каждую каплю его пота и стыда. Стоны тонули в соединении их губ, превращаясь в мокрый, страстный, беспорядочный шёпот, в едва слышное чавканье и прерывистое, общее дыхание, сбитое на один ритм. Феликс полностью потерял берега. Его руки бессильно обвили шею Хёнджина, он перестал даже пытаться двигаться сам, полностью отдавшись на волю этих мощных, выверенных, властных толчков снизу, которые били точно в цель, раз за разом накручивая внутри него ту самую пружину удовольствия, что никак не могла разжаться. Он стонал прямо в губы Хёнджину, тихо, отчаянно, срываясь на высоких, тонких нотах, когда тот входил особенно глубоко и сильно. Это была странная, невероятно интимная форма молчания и доверия — когда все звуки удовольствия, боли и стыда поглощались другим ртом, становились частью поцелуя, частью этого влажного, грешного, но такого настоящего единения. А Хёнджин лишь прижимал его крепче к себе, его собственное дыхание срывалось, становилось прерывистым, выдавая, что тот железный контроль, который он так демонстрировал, тоже таял, смываемый этой волной взаимного, неистового напряжения. И вот оно. Всё напряжение, что копилось в Феликсе с самого начала этого кошмарного-прекрасного вечера, вдруг сорвалось с пружины. Волна накрыла без предупреждения, сокрушительно и бесповоротно, вырвавшись из самого центра его существа. Феликс вскрикнул, но звук тут же был поглощён, захвачен и съеден губами Хёнджина, превратившись в долгий, хриплый, дрожащий выдох прямо ему в рот. Тело выгнулось в судорожной, тугой дуге, пальцы впились в плечи под ним, ноги свело судорогой, а потом оно обмякло, стало беспомощным и невероятно тяжёлым. Он кончил, дрожа мелкой, непроизвольной, исходящей изнутри дрожью, чувствуя, как жаркая волна разливается по низу живота, а сознание уплывает в белую мглу. Хёнджин, почувствовав это — внезапное, судорожное, сладкое сжатие внутри Феликса, конвульсивную волну, — на мгновение замер, прервав поцелуй, но не отпуская его губ. Его глаза, тёмные, почти чёрные от наслаждения и чего-то ещё, пробежались по лицу Феликса, застывшему в гримасе немого крика, полного высшего, освобождающего наслаждения и полной капитуляции. Затем, не спеша, почти с нежностью, которая никак не вязалась со всей предыдущей ситуацией, он вышел из него. Движение было медленным, осторожным, и Феликс вздрогнул всем телом от этой неожиданной пустоты и новой, странной, гиперчувствительной уязвимости. Не вставая, не отодвигая от себя обмякшее тело Феликса, Хёнджин одной рукой потянулся к собственному члену, всё ещё твёрдому, возбуждённому и влажному. Несколько точных, уверенных, быстрых движений ладонью, без излишеств, но с сосредоточенной интенсивностью — и его тело напряглось в свою очередь, выгнувшись. Он кончил себе на живот и на простынь между их тел, с низким, сдавленным, глубоким стоном, который он уже не стал скрывать, запрокинув голову назад на подушку и закрыв глаза, на лице мелькнула гримаса облегчения и усталости. Наступила тишина. Грубая, физическая, наполненная только звуком их неровного, хриплого дыхания, биением сердец и далёкими, приглушёнными гудками машин за окном, да радостными криками с улицы. Никто не двигался. Феликс лежал, раскинувшись на нём, чувствуя, как реальность — со всей её тяжестью, последствиями, стыдом и холодным рассудком — медленно, нехотя возвращается в комнату вместе с прохладой воздуха на влажную, липкую кожу. Первым пошевелился он. Медленно, будто разбирая свои собственные, затекшие и чужие кости, он приподнялся, с трудом оторвавшись от Хёнджина, спустил ноги с кровати. Не глядя на того, не в силах встретиться взглядом, он наклонился, поднял с пола свою тёмную, мягкую футболку и натянул её через голову. Ткань, пахнущая теперь дикой смесью его духов, пота, секса, дыма и чуждого альфа-запаха, прилипла к липкой коже. Он подошёл к окну, к узкой створке форточки, и рывком, с силой распахнул её настежь. В комнату ворвался ледяной, свежий, новогодний воздух, заставляя по телу побежать мурашки и очищая лёгкие. Феликс вздрогнул, но не закрыл её. Он потянулся к тумбочке, где рядом с забытым вейпом Хёнджина лежала его собственная, потрёпанная, заветная коробочка с обычными сигаретами — запасной вариант, «спасение для спасателя», простая и горькая реальность. Дрожащими от слабости, усталости и никотинового отходняка пальцами он вытащил одну, зажал между губами, чиркнул зажигалкой. Первую затяжку он сделал глубоко, с жадностью утопающего, чувствуя, как знакомый, терпкий, неарбузный дым заполняет лёгкие, вытесняя оттуда остатки другого воздуха — тяжёлого, спёртого воздуха этой комнаты, этого акта, этой сделки. Он упёрся локтями в холодный подоконник и выпустил длинную, ровную струю дыма в чёрную щель форточки, наблюдая, как её тут же растаскивает, уносит и растворяет ночной ветер. За его спиной послышались тихие звуки — шорох ткани, лёгкий скрип пружин матраса, шаги. Он не обернулся. Через мгновение он почувствовал тепло за спиной, а затем — крепкие, уверенные, обхватывающие руки на своей талии. Хёнджин прижался к нему сзади, уже полностью одетый, пахнущий теперь только собой, своим дорогим мылом, свежестью и едва уловимым, но знакомым металлическим оттенком холодной улицы. Он не говорил ни слова. Просто обнял, положил подбородок ему на плечо и приник губами к чувствительной, обнажённой коже на шее Феликса, чуть ниже мочки уха. Поцелуй был лёгким, почти неощутимым, но от него по всему телу Феликса пробежал знакомый, но уже менее пугающий электрический разряд, заставивший его задержать дыхание и на секунду закрыть глаза. Они стояли так неподвижно, в странном, молчаливом, хрупком перемирии: один — в застиранной футболке, курящий в ледяную ночь, пытающийся собрать осколки себя, другой — собранный, отстранённый, но крепко держащий его в объятиях, будто не позволяя этим осколкам рассыпаться окончательно. Дым от сигареты Феликса и морозный пар от их дыхания смешивались в темноте за стеклом в причудливые, мимолётные узоры, и было совершенно непонятно, что из этого — наказание, что — утешение, а что — просто короткая, украденная у мира и времени отсрочка перед тем, как придётся вернуться в общую реальность, в гостиную, где ничего не изменилось, но где всё внутри них уже никогда не будет прежним. Хёнджин не отпускал его, и это молчаливое, непрошеное обладание после всего случившегося было красноречивее и сложнее любых слов, договоров или угроз.