Гермиона Грейнджер: Угроза №1

Особняк Малфоев днём казался ещё холоднее, чем ночью. Не из-за камня и не из-за ветра — из-за тишины, которая здесь всегда была слишком правильной, слишком чистой, слишком чужой. Даже когда в коридорах проходили эльфы, их шагов не слышно; даже когда где-то открывалась дверь, звук будто глох на полпути, боясь потревожить стены. Гермиона проснулась не сразу. Сначала — боль. Потом — воздух. Потом — мысли. Рёбра отзывались тупо, как будто кто-то подложил под кожу тяжёлую монету. На ладонях ещё были следы от осколков, ногти — в засохшей грязи, которую не удалось отмыть до конца. Под рукавом мантии ползла тонкая полоска ожога — память о заклинании, которое прошло слишком близко. Она лежала неподвижно, уставившись в потолок, и заставляла себя дышать ровно. Так, как надо. Так, как безопасно. Снаружи было тихо. Ни тревоги. Ни криков. Ни шагов мракоборцев за стеной. В этом и было самое страшное: мир продолжал жить. Гермиона медленно села. Спина заныла, но она не позволила себе ни стону, ни лишнему вдоху. Привычка к дисциплине ещё держалась — остатками, костями, механизмом. На столике у кровати лежала палочка. Она посмотрела на неё так, будто это был не предмет, а часть тела, которую можно отрезать и снова пришить. В зеркале напротив — лицо. Бледное, с тенью под глазами, с синяком у виска. Волосы спутаны, пряди прилипли к щеке. Она выглядела так, будто была не здесь, а где-то между вчерашним ужасом и завтрашним решением. Гермиона поднялась. На секунду ей пришлось опереться на спинку кресла. Сердце ударило сильнее, словно проверяя: ты правда встанешь? правда пойдёшь? Она встала. Потому что сегодня её не интересовало, может ли она. Сегодня её интересовало, должна ли. В коридоре она встретила Малфоя. Он стоял у окна, как будто специально выбрал место, где свет ложится правильной полосой, подчёркивая его профиль и холодную линию подбородка. Он повернул голову, увидел её — и задержал взгляд на секунду дольше, чем требовалось. Не вопрос. Не забота. Скорее внимательное наблюдение хищника, который изучает, где у добычи трещина. — Ты рано, — сказал он спокойно. Гермиона не ответила сразу. Она прошла мимо, но остановилась на полшага. — Сегодня, — произнесла она тихо. Малфой прищурился. — Понимаю, — сказал он так, будто понимал слишком многое и этим бесил. Гермиона резко повернулась, и на мгновение в её взгляде мелькнуло что-то опасное, почти привычное — желание пресечь чужую догадку. — Ты ничего не понимаешь, — сказала она. Малфой едва заметно улыбнулся — краем губ. — Я понимаю достаточно, чтобы не задавать вопросов, — ответил он. — И достаточно, чтобы знать: ты вернёшься злее, чем уйдёшь. Она сделала шаг к нему, очень близко, слишком близко для нормального разговора. — Не делай вид, что тебе есть до этого дело, — произнесла Гермиона. — До этого — нет, — спокойно сказал Малфой. — До тебя… возможно. Она замерла, будто услышала что-то неприличное. Потом резко отвернулась. — Мне нужна тишина, — бросила она. — Тогда не делай мир громким, — ответил Малфой. Это прозвучало почти как совет. Гермиона не сказала ничего. Она просто прошла мимо, чувствуя спиной его взгляд — тяжёлый, липкий и странно внимательный. Внизу, в холле, она взяла плащ. Тёмный, простой, без гербов. На лицо — чары, не невидимость, а мягкое “скользящее”: чтобы взгляд с неё соскальзывал, чтобы внимание не задерживалось, чтобы люди не могли потом вспомнить, кто стоял рядом. Она проверила палочку. Вдохнула. И трансгрессировала. Кладбище было на окраине — там, где поля переходили в низкий лес, и ветер свободно гулял по траве. День выдался серым, будто небо специально выбрало цвет траура. Холод пробирал под одежду, но Гермиона почти не чувствовала его. Холод был внутри — ровный, постоянный, как стена. Она появилась за изгородью, в нескольких десятках метров от людей. И замерла. Они уже собрались. Чёрные мантии. Опущенные головы. Белые цветы в руках. Живые лица, на которых лежало то, что не скрыть чарами: горе, усталость, пустота. Гермиона увидела Гарри сразу. Он стоял впереди, рядом с Кингсли. Лицо у Гарри было слишком взрослым, слишком неподвижным. Волосы взъерошены как всегда, но это уже не выглядело беспечностью — скорее привычкой, которая осталась от человека, которого больше нет. Рядом — Рон. И Гермиона на мгновение не смогла вдохнуть. Рон держался на ногах, но казался сломанным изнутри. Он стоял рядом с Молли, и Молли держала его за руку так крепко, будто боялась, что он упадёт и рассыплется прямо в грязь. Гермиона не слышала слов, но видела движения губ, наклоны голов, жесты — так хорошо знала этих людей, что могла бы угадать каждую фразу. Если бы им кто-то сказал, что она здесь. Она шагнула ближе — осторожно, сдерживая дыхание. Трава хрустела под ногами слишком громко, и она наложила на себя заглушающее заклинание: звук исчез, как будто её шаги проваливались в землю. Гроб стоял у ямы. Светлый, простой, без вычурности. И это было страшнее любого золота: будто смерть решила не украшать себя сегодня. Кто-то говорил. Голос долетал до неё обрывками: не слова — интонация. Сдержанная, официальная, тяжёлая. Кингсли. Гермиона не подходила слишком близко. Она стояла позади, на границе группы, там, где люди не смотрят. И всё равно чувствовала, будто кто-то сейчас обернётся и увидит её — настоящую, без чар, без маски, без оправданий. Но никто не обернулся. Потому что все смотрели на яму. Потому что сегодня мир был сосредоточен на одном имени. Джинни. Имя даже не прозвучало вслух рядом с Гермионой — и всё равно оно ударило, как нож. Она увидела, как Гарри сжал челюсть. Как Рон смотрел в землю так, будто не мог позволить себе поднять взгляд. Как Джордж стоял чуть в стороне, неподвижный, и только его пальцы, сжатые в кулак, выдавали, что он живой. Гермиона почувствовала, как её собственные пальцы на рукояти палочки напряглись. Она медленно разжала их. Не здесь. Не сейчас. Не делай из этого… Она заставила себя смотреть на людей, а не на яму. На живых. На тех, кто ещё дышит. И тогда услышала — не речь с траурной трибуны, а шёпот позади. Пара женщин, стоящих рядом, говорили тихо, но в тишине кладбища любой шёпот становился громким. — …говорят, это была она… та… — прошептала одна. — Какая “она”? — спросила другая. Голос дрожал. — Тёмная. Таинственная. Улетела дымом, представляешь? Чёрным, как… как… — Как Пожиратели, — прошептала вторая и вздрогнула. Первая кивнула, словно сама себе не верила: — И говорят, что мракоборцев… перебили. Целый отряд. И… и потом ещё… — Но кто? — глухо спросила вторая. — Они же давно молчали. Пожиратели почти исчезли… — Вот именно. А теперь будто кто-то их… поднимает, — сказала первая. — Или кто-то новый пришёл. Гермиона стояла неподвижно. Её лицо под чарами не изменилось, но внутри всё стало ещё более пустым и холодным. Новый. Таинственная. Тёмная. И эти слова — как будто говорили о ком-то другом. Как будто у мира ещё оставалась возможность не произнести вслух её имя. Шёпот продолжался: — А Грейнджер… ты слышала? Пропала. — Гермиона? — удивилась вторая. — Да. После всего этого. Кто-то говорит, её похитили. Кто-то — что её убили. А кто-то… — женщина понизила голос до почти неслышного, — …что она сбежала. Но это же невозможно, правда? Гермиона сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Невозможно. Она смотрела на яму, на цветы, на лица — и вдруг поняла, что именно это “невозможно” и держит их в живых. Иллюзия, что мир ещё понятен. Что у него есть правила. И в этот момент гроб начали опускать. Гермиона не сделала ни шага. Не позволила себе подойти ближе. Но всё внутри неё наклонилось вперёд, как будто сердце хотело упасть туда же — в землю, в холод, в конец. Люди плакали. Кто-то тихо всхлипнул. Молли закрыла рот рукой, и Гермиона увидела, как её плечи дрогнули. Гарри стоял, не двигаясь. Только его пальцы на палочке — да, у него тоже была палочка, даже здесь — сжались крепче. Рон на секунду поднял взгляд, и Гермиона встретилась с ним глазами — через толпу, через чары, через невозможность. Он смотрел не на неё. Он смотрел на пустоту. И Гермиона впервые за весь день почувствовала, что слёзы подступают к глазам. Не горячие, не освобождающие — злые, унижающие. Она заставила себя не моргнуть. Потому что если она моргнёт, она может не остановиться. Когда люди начали расходиться, Гермиона осталась. Не потому что хотела выделиться. Потому что не могла уйти вместе со всеми — как будто у неё не было права быть частью этого потока живых. Она стояла в стороне, пока последние уходили по мокрой тропинке. Шёпот стих. Остался только ветер. Только когда кладбище стало почти пустым, Гермиона подошла ближе. Очень медленно. Так, будто шагала не по траве, а по стеклу. Могила ещё была свежей. Земля — тёмная, влажная. Цветы лежали неровной кучей, как будто люди бросали их в отчаянии, не заботясь о красоте. Гермиона опустилась на корточки. Она не могла принести цветы — это было бы слишком заметно. Но она могла сделать одно маленькое, глупое, человеческое движение. На мгновение она подняла палочку — не высоко, не демонстративно, а почти скрытно — и заставила один из белых цветков аккуратно лечь ровнее, ближе к центру. Просто чтобы он не был раздавлен. Это было смешно. Это было ничтожно. И от этого боль стала почти физической. Она не сказала вслух ни слова. Не могла. Слова были слишком слабыми — и слишком опасными. Но внутри, где-то глубоко, прозвучало: Прости. И тут же — другое, холодное, привычное, как оправдание: Ты сама выбрала. Эти две фразы не спорили. Они просто существовали рядом, как две части её, которые больше не могли слиться в одно. Гермиона поднялась. В последний раз посмотрела на свежую землю — и поняла, что не чувствует облегчения. Похороны не закрыли ничего. Они только закрепили факт: теперь смерть Джинни — часть мира, которую мир будет носить как шрам. И шрам этот будет болеть всем. Она развернулась. И ушла. Трансгрессируя не сразу — сначала далеко от кладбища, чтобы не оставить след рядом с могилой. Потом ещё раз. И ещё. Пока серый день не сменился холодной тенью высоких стен Малфоев. В особняке пахло полировкой и старым камнем. Гермиона вошла тихо. Эльфы не показались — словно дом сам понимал, что ей сейчас не нужна даже их бесконечная услужливость. Она поднялась к себе, закрыла дверь — и только тогда позволила себе опереться на неё спиной. Сердце билось слишком быстро. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно. Она подошла к окну. Снаружи был сад, идеально подстриженный, как будто природа здесь тоже ходила строем. На горизонте серело небо. Гермиона смотрела, не видя. В ушах стояли слова, которые она услышала на кладбище. Тёмная. Таинственная. Новая. И ещё: Грейнджер пропала. Она медленно подняла руку и коснулась стекла. Оно было холодным — ровным, как закон, который перестал иметь значение. Сзади раздался голос Малфоя — тихий, почти ленивый: — Ты всё-таки пошла. Гермиона не обернулась сразу. — Это не твоё дело, — сказала она. Малфой фыркнул. — Конечно, — ответил он. — Ничего здесь не моё. Даже когда это происходит у меня в доме. Гермиона наконец повернулась. Взгляд её был пустым, но опасным — как лёд на воде: красивый, пока не ступишь. — Ты хотел, чтобы я осталась и притворилась, что ничего не случилось? — спросила она. Малфой посмотрел на неё внимательно. — Я хотел, чтобы ты увидела, — сказал он. — И ты увидела. Она не ответила. Потому что да — она увидела. Увидела, как мир хоронит Джинни. И увидела, как мир одновременно рождает легенду о тёмной волшебнице. Малфой сделал шаг ближе, но не тронул её. — Они уже шепчутся, — сказал он спокойно. — Ты слышала? Гермиона сжала губы. — Да. — И теперь это будет расти, — продолжил Малфой. — Мифы любят пустоту. А у вас… — он на секунду задержал взгляд, — …сейчас её много. Гермиона отвернулась к окну. Там, в отражении стекла, она увидела своё лицо — бледное, раненное, слишком спокойное. И на секунду ей показалось, что за её плечом стоит прежняя Гермиона — та, которая верила, что всё можно исправить, если достаточно стараться. Но в комнате была только тишина. Гермиона выдохнула — коротко, сухо. Шёпот с кладбища снова прошёлся по её памяти, как нож: Тёмная ведьма. И где-то внутри неё что-то тихо щёлкнуло, как замок. Не обещание. Не клятва. Просто принятие того, что путь назад исчез — не потому что мир не простит, а потому что она больше не умеет быть прежней. Она стояла у окна, и за стеклом не было ничего, что могло бы её остановить. Только серое небо. Только холодный воздух.