Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Комната была слишком правильной.       Тишина — выверенная, как полировка на старом серебре. Воздух — чистый, холодный, не пахнущий ни дымом, ни кровью. Даже занавеси висели ровно, будто их натягивали по линейке. Особняк Малфоев умел делать вид, что мир не ломается.       Гермиона лежала на спине и смотрела в темноту потолка, пока боль — тупая, глухая — не стала частью дыхания. Рёбра отзывались, как старые синяки. На ладонях тянуло — там, где осколки когда-то впились в кожу. Под рукавом зудел ожог, напоминая, что даже её магия иногда возвращается к ней, как бумеранг.       Она закрыла глаза.       И провалилась.       Сначала был свет.       Хогвартс. Библиотека. Пыль, чернила, шелест страниц. Гермиона за столом — слишком юная, слишком уверенная в том, что если знать достаточно, то мир обязательно станет правильным.       Гарри напротив смотрит на неё так, будто она — компас. Рон рядом бросает в неё бумажный шарик и улыбается так тепло и глупо, что от этого хочется сердиться.       — Перестань, — говорит Гермиона… и сама смеётся.       Смех звенит чисто, живо — и от него становится больно, как от яркого света после темноты.       Картинка дрожит, как стекло под ногтем.       Кухня в “Норе”. Молли ругается — громко, но по-домашнему, как будто этим можно защитить всех от мира. Гермиона стоит у раковины, рука в тёплой воде, пальцы скользят по тарелке.       Рон подходит сзади, обнимает за талию, утыкается носом в шею.       — Ты пахнешь… — бормочет он, — как дом.       Она делает вид, что недовольна, но не отстраняется. И это — так просто, так нормально, что хочется спрятать лицо в ладонях и не отпускать момент никогда.       Смех. Голоса. Гарри спорит с Артуром где-то в стороне. Всё живое. Всё настоящее.       В дверном проёме стоит Джинни.       Она улыбается — тихо, только ей одной. В этой улыбке есть тайна, которую нельзя произнести вслух, потому что она хрупкая, как тонкий лёд.       Гермиона тянется взглядом к ней — и воздух вдруг становится тяжелее.       Переулок. Узкий. Тёмный.       Гермиона прижимает Джинни к стене — ладонь на запястье, пальцы на подбородке. Джинни тяжело дышит, губы приоткрыты, глаза блестят — там страх переплетается с чем-то ещё, горячим, неразумным.       — Тише, — шепчет Гермиона. — Не сейчас.       — Ты… слишком, — выдыхает Джинни, и это звучит не как упрёк.       Гермиона наклоняется ближе — почти касается губами.       И над их головами вспыхивает зелёный свет.       Не мягкий. Не романтичный.       Зелёный — как приговор.       — Покажи, какая ты на самом деле.       Голос чужой, липкий, насмешливый. Капюшоны. Тени. Пыль под ногами. Во сне всё смешивается, но смысл один: они знают, куда давить.       — Давай, Грейнджер, — повторяет голос. — Ты ведь всегда была правильной.       Гермиона поднимает палочку — и чувствует, как в груди открывается что-то холодное, как дверь.       Не страх. Не сомнение.       Пустая, безжалостная ясность.       — Диффиндо.       Режущее заклятие — быстрое, точное. Чужая мантия расползается, кто-то падает.       Ещё один.       Ещё.       Она не чувствует ничего, кроме того, что это… работает.       И от этой мысли становится тошно.       Флёр.       Белое лицо, золотые волосы, спокойствие, которое держится на достоинстве. Она заслоняет Джинни собой, как щит — не потому что сильнее, а потому что правильнее.       — Гермиона, — говорит Флёр мягко. — Послушай меня.       Гермиона слышит только одно: Флёр знает слишком много.       В воздухе тяжелеет. Давление. Тьма, как вода, тянущая вниз. Щит Флёр вспыхивает и начинает трещать, прогибаясь под невидимой силой. Флёр держится. Не кричит.       Гермиона тоже не кричит.       Просто поднимает палочку.       Зелёная вспышка.       И мир на секунду становится беззвучным, будто кто-то выключил звук у жизни.       Джинни рядом — её лицо искажено ужасом. Она смотрит на Гермиону так, словно видит впервые.       — Нет… — шепчет Джинни.       Этот шёпот режет сильнее любого заклятия.       Коридор. Камень дрожит. Пыль падает с потолка.       Круг мракоборцев. Их много. Палочки направлены в центр.       — Остолбеней!       Красные вспышки летят залпом.       Гермиона уворачивается — легко, почти красиво. Мантия вздымается, волосы бьют по лицу. Она отвечает — огнём, тьмой, ударом, который кажется слишком большим для одного человека.       Её ранят — и боль не останавливает. Боль распаляет.       Она чувствует, как в ней нарастает что-то дикое и страшно ясное. Она больше не удерживает себя. Она выдыхает не словами — звуками, сорванными, как крики в дуэли.       И вот — Джинни.       Лицо в слезах. Палочка дрожит в руках.       — Прости… — шепчет Джинни.       Мир сжимается до одного взгляда.       До одного имени.       Джинни падает на колени, безоружная.       Гермиона стоит над ней.       — Пожалуйста, — говорит Джинни, и слёзы текут по её щекам. — Вспомни… нас.       Гермиона смотрит долго. Слишком долго.       В этом взгляде на секунду мелькает боль — не жалость. Боль и пустота.       А потом — зелёный свет.       Джинни падает.       Где-то далеко раздаётся крик — Гарри. Её имя в его голосе рвёт воздух, будто этим можно отменить смерть.       Гермиона оборачивается.       Гарри смотрит на неё.       И она понимает — он видит.       Сон ломается.       Гермиона резко вдохнула — и проснулась. Не мягко. Не постепенно. Как будто её выдернули из ледяной воды.       Холодный пот стекал по спине. Сердце билось слишком быстро. Пальцы нашли палочку ещё до того, как она открыла глаза.       Сон снова попытался схватить её — зелёным светом, падением, голосом Гарри. Гермиона дёрнулась. Взмахнула палочкой рефлекторно — как отбиться от кошмара. Из палочки вырвалась волна силы.       Окно взорвалось. Не треснуло — разлетелось сотнями острых осколков. В комнату ворвался ночной воздух — холодный, влажный, пахнущий садом и камнем. Занавеси взметнулись, как крылья.       Гермиона сидела на кровати, тяжело дыша, с поднятой палочкой, и только теперь понимала, что сделала.       Осколки лежали на ковре, блестя, как мелкие звёзды.       Её рука дрожала.       Она медленно опустила палочку, будто боялась, что ещё одно движение — и стены тоже станут пылью.       Перед глазами стояло лицо Джинни.       Слёзы.       “Пожалуйста”.       И зелёная вспышка.       Гермиона стиснула зубы так, что заболела челюсть.       — Хватит… — прошептала она.       Пустота не ответила.       Дверь открылась без стука.       Малфой вошёл быстро — слишком быстро для человека, которому “всё равно”. На нём была рубашка и накинутый плащ, волосы чуть растрёпаны — редкая небрежность, которая почему-то раздражала сильнее, чем идеальная укладка.       Он остановился на пороге.       Его взгляд скользнул по выбитому окну, по осколкам — и сразу вернулся к ней. Не к разрушению. К ней. К поднятой палочке. К обнажённым запястьям. К следам крови на манжете. К тому, как она сидит — слишком прямо, чтобы не показать слабость.       На долю секунды в его лице мелькнуло настоящее: осторожность, смешанная с чем-то более тёмным — почти голодным.       Потом он вернул привычную маску.       — Ты решила проветрить? — сказал он сухо.       Гермиона не опустила палочку.       — Уходи.       Малфой сделал шаг внутрь. Не к окну — ближе к ней.       Кончик её палочки оказался у его груди. Ткань рубашки едва колыхнулась от её дыхания.       Он остановился ровно там, где любому здравому человеку следовало бы отступить.       И в этом было что-то бесстыдное — как вызов, как проверка.       — Ты дрожишь, — произнёс он тихо.       — Я не дрожу, — отрезала Гермиона.       — Конечно, — усмехнулся он едва заметно. — Просто ты так спокойна, что у тебя дрожат пальцы.       Она шагнула ближе — нарочно. Боль в боку вспыхнула, но она не моргнула.       — Не смей играть со мной, Малфой.       Его челюсть напряглась. На секунду — совсем на секунду — он будто вспомнил что-то старое, унизительное. Как будто у него под кожей ещё жила память о её ладони на его щеке.       — Я не играю, Грейнджер, — произнёс он, и в голосе проступила злость. — Я смотрю.       Его рука поднялась медленно — будто он собирался убрать прядь волос с её лица. Движение было почти… заботливым. И именно от этого оно было ядовитым.       Гермиона резко дёрнула палочкой вверх.       Малфой замер. Не от страха — от раздражения. От того, что граница стоит между ними палочкой, а не его волей.       — Не трогай меня, — сказала Гермиона низко.       — Я и не трогаю, — спокойно соврал он и опустил руку на миллиметр. Пальцы зависли в воздухе рядом с её запястьем, не касаясь — но она всё равно почувствовала тепло, как будто он уже дотронулся. — Я просто… оцениваю ущерб.       — Я не твоя вещь, чтобы меня оценивать.       — Вот это меня всегда и бесило, — сказал Малфой слишком тихо, и в этой фразе было сразу всё: ненависть, восхищение, желание сломать и желание присвоить. — Ты никогда не была чьей-то.       Гермиона на секунду задержала дыхание.       Малфой посмотрел ей в глаза — и его взгляд был опасен именно тем, что в нём не было ни капли милосердия. Только интерес. Только тяга к запретному.       — Кошмар? — спросил он, будто говорит о погоде.       Гермиона молчала. Молчание было ответом.       Малфой перевёл взгляд на осколки.       — Забавно, — произнёс он. — Снаружи шепчутся про тёмную ведьму. А внутри она просыпается и выбивает окна, потому что не может… — он запнулся, будто слово “спать” показалось слишком интимным, — …заткнуть собственную голову.       Гермиона почувствовала, как в ней поднимается злость — горячая, жгучая, спасительная.       — Не называй меня так.       Малфой едва заметно приподнял бровь.       — Я не назвал тебя “Повелителем”, если ты об этом.       Эта реплика была слишком точной, чтобы быть случайной. Слишком хорошо он помнил их недавние встречи. Слишком внимательно слушал чужие шёпоты.       Гермиона сжала пальцы на палочке.       — Ты слишком много знаешь.       — Я слишком много вижу, — поправил он. — Знают те, кто верит. А я… — он наклонился чуть ближе, и она почувствовала его дыхание на щеке, — …не верю ни во что. Кроме того, что ты сейчас сорвёшься ещё раз.       Гермиона резко отвернулась к окну. Подняла палочку, коротко прошептала заклинание — и на месте выбитого стекла возникла временная прозрачная преграда. Не идеальная, но удерживающая ветер и холод.       Когда она опустила руку, Малфой стоял уже ближе, чем минуту назад. Он не сделал резкого движения, но расстояние между ними стало почти неприличным.       — Тебе больно, — сказал он вдруг. Без насмешки.       — Очевидно, — ответила Гермиона.       — Ты не морщишься, — заметил он. — Значит, боль тебе нравится. Или ты просто привыкла жить так, будто это наказание.       Гермиона повернулась к нему.       — Уходи.       Он выдержал паузу — ту самую, дуэльную. Его взгляд скользнул по её губам на долю секунды, и это было настолько быстро, что она могла бы сделать вид, что не заметила.       Но заметила.       И это почему-то разозлило сильнее, чем его слова.       — Эльфы уберут, — сказал Малфой, не отступая. — А ты… — он задержался, будто выбирал между очередной колкостью и чем-то другим, более опасным, — …постарайся не умереть этой ночью. Мне будет сложно объяснить Министерству, откуда в моём доме труп Гермионы Грейнджер.       — Ты не объясняешься с Министерством, — холодно ответила она.       Малфой усмехнулся.       — Ты права. Обычно Министерство объясняется со мной.       Он наконец шагнул назад, но, уходя, бросил через плечо:       — И в следующий раз, если тебе приснится твой… — он будто подавился словом “конец”, — …кошмар, выбей окно в другую сторону. Там хотя бы нет сада. Мне жаль розы.       Гермиона не ответила.       Дверь закрылась.       Она осталась одна.       В комнате вновь стало тихо, но теперь тишина была другой — настороженной, как зверь в клетке. Ветер больше не свистел, но холод всё равно жил в её коже.       Гермиона опустилась на край кровати.       Её пальцы всё ещё дрожали. Она сжала их в кулак — до боли.       Перед глазами снова и снова вставало лицо Джинни. И рядом — взгляд Малфоя, слишком внимательный, слишком близкий, слишком похожий на прикосновение.       Это раздражало.       Это было опасно.       Это было… живым.       Гермиона закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.       Кошмары не уйдут.       Потому что в мире, где Джинни лежит в земле, а её имя шепчут как имя чудовища, — сон всегда будет помнить.       И Гермиона тоже.       А значит, ей придётся научиться жить с тем, что внутри неё ещё есть человек — и именно это делает её непредсказуемой.       Опасной.       И для мира — и для себя.