Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Ночь над Лондоном была вязкой и низкой — такой, в которой звук шагов глохнет ещё до того, как коснётся камня. Но в волшебном квартале этой ночью не было тишины: она раз за разом рвалась на части — вспышками, криками, рёвом тревожных сирен и хлопками трансгрессии.       Сначала это выглядело как единичный инцидент. Потом — как цепочка. А через час стало ясно: это уже не совпадение. Это — охота на внимание.       Первый удар пришёлся по узкому переулку у лавки артефактов, где поздно вечером иногда ещё торгуют “по записи”. Двое мракоборцев шли по маршруту, устало переговариваясь и больше прислушиваясь к собственной тревоге, чем к городу.       Они успели увидеть только тень.       Пятеро в капюшонах вышли из темноты так, будто темнота сама сдвинулась и приняла форму. Без выкриков, без бравады — лишь короткие движения рук.       — Остолбеней! — один из мракоборцев успел первым.       Красная молния ушла в воздух — и распалась, будто её ударили невидимой ладонью.       В ответ в них не полетело “убийство”. Полетело унижение.       Вязкая, липкая темнота хлестнула по ногам, словно чёрная лента, и один из мракоборцев рухнул, не сумев удержать равновесие. Второму выбили палочку так чисто и безжалостно, что он даже не понял — в какой момент остался без защиты.       И тогда один из капюшонов поднял палочку к небу.       — Морсмордре.       Над переулком вспухла зелёная метка, огромная и вызывающая. Она не несла смысла “мы вернулись”. Она кричала: “смотрите”.       — Уходим, — бросил кто-то тихо.       И они ушли — не убив ни одного из двоих. Им было не нужно тело. Им была нужна паника.       В Министерстве первая тревога прозвучала так, будто ударили по огромному колоколу из стекла.       Патронус, серебряный и резкий, влетел в коридор и на лету произнёс чужим голосом: — Метка над Лютным. Есть пострадавшие. Требуется подкрепление.       Гарри уже стоял на ногах. Он не помнил, сколько спал. Кажется — вообще не спал.       С тех пор как погибла Джинни, время стало рваным: минуты тянулись до боли, а ночи исчезали целиком, оставляя только кофе, отчёты и пустоту.       — Два отряда туда, — коротко сказал он, не поднимая голоса. — И ещё один — на периметр. Проверить порталы и точки аппарации.       — Это похоже на разведку? — спросил кто-то рядом, молодой мракоборец с пергаментом в руках.       Гарри смотрел на карту и не мог избавиться от ощущения, что кто-то играет с ним, как с фигурой на доске.       — Это похоже на приманку, — ответил он.       Второй удар был громче.       Диагон-аллея, лавка с волшебными тканями. Пламя поднялось мгновенно — не красное, не оранжевое, а зелёно-белое, будто кто-то кормил огонь заклятиями вместо дров. Оно не жрало всё подряд, оно выбирало: витрина, касса, связки ткани, которые вспыхивали одна за другой, как фитили.       — Аква Эрукто! — кричали продавцы, дрожащими руками пытаясь помочь тем, кто тушил.       Кто-то из мракоборцев вылетел на место первым, поднял щит, отсекая огонь от толпы, и в тот же миг в него ударило что-то тяжёлое — не заклятие-удар, а заклятие-вес, будто на щит сверху опустили плиту.       — Держи! — заорал напарник.       В капюшонах не было суеты. Они работали быстро: две вспышки — и часть патруля легла на камень в путы; ещё вспышка — и лавка взорвалась внутри, вывернув наружу пепел и стекло.       Снова — метка. Снова — огромная, до невозможности демонстративная.       И снова — исчезновение. Слишком чистое, слишком уверенное.       Гарри смотрел на сообщение о второй метке и почувствовал, как у него сжимается горло.       Пожиратели смерти не просто вернулись.       Они вызывают.       Третий удар пришёлся по отделу транспортных разрешений — не внутри Министерства, но в одном из вспомогательных узлов, где оформляют лицензии на портключи и международные перемещения. Место, где люди толпятся в очереди и раздражённо спорят с чиновниками.       Капюшоны ворвались туда как сквозняк. Ни “сдавайтесь”, ни “во имя”. Только короткая, холодная работа.       — На пол! — крикнул кто-то из охраны.       Ему ответили взрывом. Не смертельным — ровно настолько сильным, чтобы расколоть стойку и швырнуть людей в стороны, не убивая, но делая их беспомощными и кричащими.       Вновь в небе проступила зелень метки, а вместе с ней — новый уровень ужаса: теперь это не “где-то далеко”. Это уже почти рядом, почти у дверей.       Гарри слышал, как в коридорах Министерства бегут отряды, как кричат фамилии, как кто-то роняет папку, как чары охраны перещёлкиваются на боевой режим.       А у него в голове билось одно:       Почему сейчас?       Почему так нагло?       Почему так… показательно?       В Лютном переулке, под обвалившейся аркой старого склада, пятеро капюшонов собрались снова. Их дыхание было быстрым — не от усталости, от восторга. От того липкого удовольствия, которое даёт власть над чужим страхом.       — Они носятся, как тараканы, — шепнул один.       — Тише, — одёрнул другой. — Слушай.       Вдалеке завыла сирена. Над крышами снова сверкнула зелёная метка — уже четвёртая за ночь. Слишком много. Слишком громко. Это уже не диверсия, это — спектакль.       — Она увидит, — сказал тот, что стоял ближе всех к выходу. Голос у него был странный: дрожащий, будто он одновременно гордился и боялся. — Она должна увидеть. Мы сделали… как положено.       — Как положено? — фыркнул высокий капюшон, и в его фырканье было самодовольство. — Нам приказали отвлечь. Мы отвлекли.       — Приказали один раз, — прошипел кто-то. — Без меток. Без этого…       Он не договорил. Слова повисли в сыром воздухе.       Высокий капюшон повернул голову медленно, словно наслаждаясь тем, как на него смотрят.       — Ты боишься? — спросил он почти ласково. — Не Министерства. Её.       На секунду никто не ответил.       И именно в эту секунду воздух в подвале изменился.       Не взрывом, не светом, не звуком — давлением. Как если бы невидимая вода поднялась до груди и заставила вдохнуть с усилием. Камень под ногами стал холоднее. Тени у стен — глубже.       Они замерли все разом.       — Что… — начал кто-то.       И тогда на предплечье высокого капюшона под тканью проступило слабое зелёное свечение — не метка в небе, а метка на коже. Она не горела ярко, но казалась… сжатой, как кулак. Высокий капюшон дёрнулся, будто его схватили за нерв.       Он попытался выпрямиться, но пальцы на палочке дрогнули.       — Это… не она, — выдавил он, скорее себе. — Не может быть…       Ему никто не ответил.       Потому что остальные уже сделали то, что делали их тела прежде, чем успевали думать: опустили головы.       Не демонстративно. Инстинктивно.       Как будто над ними на миг прошла тень чего-то куда более опасного, чем мракоборцы.       Давление исчезло так же внезапно, как пришло.       Но вместо него на стене, прямо на старом камне, остался след — тонкая, чёрная прожжённая линия, складывающаяся в одно слово. Короткое. Ясное. Не просьба — приказ. ХВАТИТ.       Они смотрели на это слово молча. Никто не осмелился рассмеяться. Высокий капюшон сглотнул и впервые за ночь выглядел не победителем.       — Мы… — начал он и осёкся.       — Уходим, — сказал тот, кто до этого возражал. Теперь его голос не дрожал. Теперь он звучал так, будто он только что получил подтверждение, которого боялся.       Пятеро капюшонов исчезли один за другим — тихо, быстро, почти покорно.       А над городом ещё висела зелёная метка, медленно расплываясь в ночи, как яд в воде.       И где-то далеко, в Министерстве, Гарри смотрел на очередной доклад и чувствовал, как к горлу подступает не страх — злость.       Потому что теперь было ясно: это не просто нападения.       Это — чей-то план.       И этот кто-то заставляет весь мир смотреть туда, куда ему нужно.