Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Министерство магии не умело скорбеть — оно умело закрывать.       Закрывать коридоры, перекрывать маршруты, ставить новые купола и печати, подшивать свитки в папки, пока слова не станут ровными, а события — “инцидентами”. Но в этот раз ровности не получалось: слишком многое случилось внутри Министерства, слишком близко к его сердцу.       Третий уровень перекрыли ещё ночью. Боковой коридор, по которому обычно ходили быстрыми шагами и не смотрели по сторонам, теперь был под сеткой охранных чар. Камень местами потемнел, на мраморе тянулись дуги копоти, а воздух у одной стены до сих пор казался тяжелее — будто там когда-то на миг упал невидимый груз.       Гарри стоял у окна своего кабинета и смотрел на двор, не видя его. На столе лежали пергаменты: протоколы, отчёты, выдержки из показаний. Слова там были аккуратные и официальные — но каждое било по нервам. Особенно одно имя, которое пока старались не произносить вслух без необходимости.       Кингсли вошёл без стука. В этом здании стучали только те, кто ещё верил, что у дверей есть смысл.       Он положил на край стола ещё один свиток — короткий, но тяжёлый.       — Все трое подтвердили детали, — сказал он ровно. — Под сывороткой. Независимо. Одинаково. Конвой обезврежен быстро, затем — вспышки дуэли, а после… — он выдержал паузу, — мисс Уизли мертва. Нападавшая исчезла.       Гарри медленно втянул воздух.       — Это всё ещё не доказательство, — глухо сказал он. — Это слова людей, которые были в полусознании. Это может быть Оборотное зелье. Могут быть чары внушения. Может быть ловушка.       Кингсли посмотрел на него долго — устало, но твёрдо.       — Может. Поэтому я не подписываю приговор. Я собираю картину. И картина становится опасно похожей на одну.       Гарри резко поднял голову.       — Не произноси.       Кингсли не дрогнул.       — Тогда это произнесут другие. И громче. Пресса. Совет. Люди на улице. Они захотят простого ответа.       — И ты им его дашь? — в голосе Гарри впервые прозвенело острое.       — Я дам им безопасность, — отрезал Кингсли. — Это моя работа. Он не успел сказать больше.       Дверь распахнулась так резко, что удар о косяк отозвался эхом.       Рон.       Он вошёл не шагом — рывком. На нём всё было “не так”: мантия накинута наспех, волосы взъерошены, под глазами тёмные круги. Но главное — лицо. Там не было обычной роновской горячности. Там была плотная, выжженная боль, которая не даёт дышать.       Он остановился на пороге, будто изо всех сил удерживал себя, чтобы не сорваться сразу.       Его взгляд был один-единственный вопрос.       Кто?       Кто убил Джинни.       Его сестрёнку — ту, которую он помнил ещё маленькой, упрямой, смешной, вечной искрой дома Уизли. Ту, с которой он всегда ругался и которую всегда защищал. Ту, которую он не успел защитить сейчас.       Рон шагнул к столу, будто боялся, что если не услышит ответ немедленно, то сойдёт с ума.       — Я хочу знать, — произнёс он хрипло. — Кто её…       И тут его взгляд зацепился за пергаменты. За печати. За формулировки.       За имя.       Рон застыл так, словно в нём выключили кровь.       — Что… — выдохнул он. — Что это?       Кингсли поднял взгляд спокойно и тяжело.       — Уизли, сейчас—       Рон не слушал. Он подошёл ближе, не веря глазам.       — “Гермиона Грейнджер”… — слово прозвучало чужим, неправильным. — Это… это что, шутка?       Гарри шагнул вперёд:       — Рон—       Рон поднял голову. В его глазах был ужас, который мгновенно превратился в ярость.       — Нет. — он ткнул пальцем в бумаги. — Это не может быть она. Это бред. Это… это просто невозможно.       Кингсли поднялся:       — Уизли, сядь. Это служебное—       Рон резко повернулся к нему, но тут же снова впился в Гарри взглядом, будто только Гарри имел право быть рядом с этим именем.       — Плевать мне на служебное! — выплюнул он. — Это моя сестра, Гарри. Джинни. И ты собираешься спокойно сидеть и обсуждать, что к этому может быть причастна Гермиона?!       Гарри побледнел.       — Рон, я не обсуждаю “спокойно”. Я пытаюсь—       — Ты сомневаешься, — перебил Рон, и от этого слова у него дёрнулась щека. — Ты сомневаешься в ней. В Гермионе. В ней. После всего?       — Я сомневаюсь не в ней, — глухо сказал Гарри. — Я сомневаюсь в том, что мир оставил нам честный ответ.       Рон зло рассмеялся — смех без радости, как треск.       — Красиво сказано. Удобно. Можно спрятаться за “мир”. А я не могу спрятаться, Гарри. У меня Джинни мертва. И теперь вы кладёте на стол имя моей жены рядом с этим.       Он сглотнул, и голос дрогнул — не от слабости, от усилия удержаться.       — Я пришёл сюда узнать, кто её убил. Я думал… я думал, вы скажете мне имя какого-нибудь мерзавца. Пожирателя. Сумасшедшего. Того, кого можно ненавидеть. — Рон почти шептал последние слова. — А вы… вы мне даёте Гермиону. Гарри шагнул ближе, осторожно, как к человеку на краю.       — Я не хочу в это верить.       — Тогда не верь, — прошипел Рон. — Не делай вид, что можешь. Не в нашем случае. Не после всего, что она…       Он махнул рукой — не находя слов. Потому что все слова о Гермионе были для него словами о спасении, о разуме, о том, как она держала их мир в руках, когда у них самих руки дрожали.       — У нас есть показания, — сказал Гарри тихо. — И у нас есть тело Джинни. И у нас есть факт: Гермиона пропала.       Рон дёрнулся, будто его ударили по солнечному сплетению.       — Пропала — значит, в опасности! — рявкнул он. — Ты же понимаешь, что если кто-то хочет её подставить, то первое, что он сделает — заставит вас думать, что она исчезла как виновная?       — Тогда почему она не вышла на связь ни со мной, ни с тобой? — тихо спросил Гарри. — Рон… почему?       Рон открыл рот и не смог ответить сразу. Лицо исказилось — боль, ярость, отчаяние в одном.       — Потому что вы её поймаете, — выдавил он наконец. — Потому что вы уже готовы. Кингсли вмешался ровно:       — Никто не готовит охоту “на Гермиону” без доказательств. Но мы обязаны рассмотреть версию.       — Версию? — Рон резко повернулся к нему. — Для вас это “версия”. Для меня — это жена. Это человек, которого я люблю. И это моя сестра. Вы хотите, чтобы я поверил, что Гермиона убила Джинни? Вы хотите, чтобы я сам это сказал вслух?       Тишина натянулась, как струна.       Гарри посмотрел на Рона почти умоляюще:       — Я пытаюсь защитить тебя. И всех. Потому что если это не она — то это тот, кто хочет, чтобы мы потеряли голову.       Рон медленно покачал головой.       — Ты всё превращаешь в стратегию, Гарри. Всё. Даже нас.       Он выпрямился. И в этом движении было что-то страшное: решение, которое принимают люди, когда больше нечем дышать, кроме злости.       — Я не позволю вам устроить охоту на Гермиону, — сказал он чётко. — Я не позволю мракоборцам “взять её” как преступницу. Я не позволю тебе подписать бумагу, по которой её будут убивать на месте.       Гарри застыл.       — Ты угрожаешь?       — Я предупреждаю, — Рон сделал шаг назад, не отводя взгляда. — И мне плевать, как ты это назовёшь.       Он остановился у двери и обернулся полуоборотом — чтобы слова легли точно, как заклятие.       — Мы были друзьями, Гарри. Мы втроём. И если ты хоть раз по-настоящему решишь, что Гермиона — чудовище… — Рон сжал кулаки. — Тогда ты уже не мой друг. Он резко втянул воздух, и голос сорвался, но не сломался:       — Если кто-нибудь тронет Гермиону… я за себя не отвечаю.       Дверь хлопнула.       Рон ушёл — и вместе с ним из кабинета будто вынули что-то старое и крепкое: ту связку, которая держала их троих даже в самые тёмные времена.       Кингсли медленно выдохнул и посмотрел на Гарри:       — Теперь у нас две войны, Поттер.       Гарри не ответил сразу. Он смотрел в ту сторону, где исчез Рон.       И впервые за долгое время ему стало страшно не от неизвестной тёмной волшебницы.       А от того, что дружба — тоже может умереть быстро. И тоже — без возможности вернуть назад.