Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Зал Визенгамота был набит так плотно, что воздух казался чужим — старым, сухим, пропитанным пергаментом, железом и страхом. Магические лампы под сводами светили ровно, но свет не согревал: он лишь подчёркивал лица — бледные, напряжённые, изломанные ожиданием.       В первых рядах теснились журналисты и чиновники. За ними — родные погибших, выжившие, свидетели. Кто-то стискивал пальцы до белых костяшек, кто-то шептал молитвы, кто-то не мог перестать оглядываться на двери, будто надеялся увидеть там чудо — или беду.       В центре зала, в круге судебной магии, стоял Антонин Долохов.       Его запястья стягивали кандалы с рунами подавления. Два мракоборца по бокам держали палочки наготове, не скрывая этого ни от него, ни от публики. Долохов был старше, чем в военные годы, но в его глазах оставалось то же неприятное спокойствие — уверенность человека, который пережил слишком многое и не привык к слову “раскаяние”. На одной из скамей, ближе к проходу, сидел Кингсли Шеклболт. Он не сутулился и не прятал лицо, как многие в зале. Сидел прямо, молча, с неподвижным взглядом, словно сам был частью старого камня. Рядом с ним — несколько старших мракоборцев и судебных магов. Их пальцы то и дело касались палочек, будто проверяли реальность: ещё здесь, ещё можно.       Председатель Визенгамота поднялся, и шум, до этого шепчущийся по углам, постепенно стих.       — …ввиду существенных нарушений процессуального порядка при сборе доказательств… — голос его был ровный, сухой, не человеческий, а канцелярский. — …ввиду признания части свидетельских воспоминаний недопустимыми…       По залу прокатилась волна, похожая на стон. Кто-то вскрикнул — коротко, не удержавшись. Чья-то рука закрыла рот, чтобы не сорваться на истерику. Долохов улыбнулся — и от этой улыбки у многих сжалось горло.       — …Визенгамот постановляет: освободить Антонина Долохова из-под стражи в зале суда. Под усиленный надзор. До повторного рассмотрения материалов дела.       Секунда. Две.       Тишина была такой плотной, что казалось — если вдохнуть, она треснет.       А потом зал взорвался голосами.       — Это безумие!       — Он убийца!       — Вы что творите?!       — Мы для чего вообще воевали?!       Кингсли поднялся медленно. Не потому что колебался — потому что позволял эмоциям сгореть в воздухе, прежде чем говорить.       — Тишина, — произнёс он негромко.       Это не было заклятием, но прозвучало так, что многие затихли сами собой. Кингсли сделал шаг вперёд, ближе к кругу.       — Выводить немедленно, — сказал он мракоборцам. — Без остановок. Без разговоров. Без “последних слов”.       Долохов повернул голову, словно его это развеселило.       — Министр… — протянул он вкрадчиво, — как приятно видеть, что вы всё ещё верите в порядок.       Кингсли не ответил. Он лишь смотрел на него так, как смотрят на зверя, которого нельзя выпускать… но приходится.       И тогда воздух изменился.       Не вспышкой — ощущением.       Будто по залу прошла невидимая волна, сделавшая всё тяжелее: дыхание, свет, даже шум. У нескольких людей одновременно перехватило горло, как при падении в ледяную воду.       Кингсли ощутил это первым. Его пальцы уже сомкнулись на палочке.       Двери зала не открылись.       Зато тень у одной из колонн будто… ожила.       С пола поднялся дым — не серый и не белый, а чёрный, вязкий, плотный, как будто из него можно было лепить руками. Он скользнул по камню, закрутился, потянулся вверх — и из этой тьмы шагнула фигура в мантии.       Гермиона Грейнджер.       Она шла неторопливо, будто не входила в зал, а возвращалась туда, где ей давно принадлежало место. Мантия на ней была тёмная, местами потрёпанная, край — словно обожжённый. Волосы растрёпаны, в прядях ещё была пыль. На щеке — тонкий засохший след крови, как напоминание о недавнем. Но страшнее всего были глаза. Живые. Чёткие. Такие, в которых уже не было просьбы.       Кто-то в первых рядах вскрикнул.       Кто-то попытался подняться — и сел обратно, будто ноги отказали.       — Охрана! — коротко бросил Кингсли.       Мракоборцы двинулись, одновременно поднимая щиты вокруг публики. Но Гермиона была быстрее — не телом, решением.       Она подняла палочку. Слова не прозвучало. Только сорванный выдох — как будто воздух порвался у неё в груди.       Зелёная вспышка ударила в круг.       Долохов даже не успел усмехнуться второй раз.       Он рухнул на камень без звука — куклой, у которой внезапно отрезали нити.       На миг зал будто ослеп.       А затем началось: крики, паника, хаос.       Кингсли двинулся вперёд, и его голос прорезал шум, как клинок.       — Гермиона Грейнджер! Сложи палочку!       Гермиона повернула голову. Не к нему — сквозь него. Взгляд был холодный и абсолютно решительный: ты мешаешь.       Она подняла палочку выше.       Свет на её кончике не был зелёным. Он был бело-жёлтым ядром, вокруг которого уже накручивалась тьма — как дым вокруг огня. Заклятие собиралось не как “формула”, а как сжатая ярость, упакованная в шар.       Кингсли не ждал.       — Протего! — крикнул один из мракоборцев, поднимая купол над людьми.       Кингсли сделал короткий резкий взмах палочкой.       — Арресто Моментум!       Воздух вокруг Гермионы стал вязким. Её движение — и вместе с ним сжатая взрывная магия — замерло, будто время на секунду остановили.       Но Кингсли не остановил.       Он развернул.       Вторым, почти незаметным движением — как будто взял этот импульс и толкнул назад.       Гермиону дёрнуло и отбросило.       Она вместе со своим же заклятием влетела в стену позади — с глухим ударом, от которого дрогнули лампы.       И в этот же миг её “шар” сорвался.       Взрыв не был красивым. Он был настоящим.       Камень вздыбился, как вода. По стене пошли трещины, и воздух превратился в белую пыль. Свод над центром зала застонал — и начал осыпаться.       — Держать! — рявкнул Кингсли.       С десяток палочек взметнулись вверх. Щиты вокруг публики дрожали, трещали, как тонкий лёд, но держались. Куски камня зависали в воздухе на доли секунды, и только напряжение волшебников удерживало их от падения.       — Связать её! — бросил Кингсли двум ближайшим мракоборцам.       Те рванули к месту удара.       Гермиона лежала у стены, распластанная, как выброшенная из боя. Половина лица была в пыли — и теперь уже в крови: из рассечённого виска текла тёмная полоса.       Кто-то мог бы подумать: всё. Конец.       Но она пошевелилась.       Сначала — пальцы.       Потом — плечо.       Затем она подняла голову, медленно, будто поднимала не себя, а весь зал.       Из горла вырвался звук — не слово, не заклятие. Глухой, длинный стон, сорванный болью и яростью.       Мракоборцы уже были рядом, готовые бросить связывающее.       И тогда тьма вокруг Гермионы сгущалась снова.       Не эффектом — выбором.       Чёрный дым поднялся резко, обнял её силуэт, съел контуры.       — Остолбеней! — выстрелили они одновременно.       Красные лучи ударили в дым… и утонули, как в густой воде.       Гермиона исчезла.       Кингсли резко повернулся.       — Преследование!       Несколько мракоборцев сорвались с места и, выбегая в пролом и коридоры, перешли в белый дым — светлый, как пар, быстрый, как стрела.       Гермиона неслась над крышами Лондона чёрной струёй.       Полёт дымом был не свободой. Это была боль.       Тьма рвала изнутри — лёгкие, горло, мышцы, как будто тело не предназначалось для такой формы движения. Она чувствовала, как под мантией снова открывается старый шрам — тёплая кровь проступала и делала ткань липкой и тяжёлой.       Сзади — белые следы. Догоняли.       Первое заклятие она услышала раньше, чем увидела: воздух свистнул, рядом вспыхнул удар света.       Гермиона резко вывернула траекторию, скользнула низко над крышей. Черепица под ней на мгновение потемнела, будто её коснулось что-то маслянистое — тёмный отпечаток на камне.       Снова удар — слева.       Снова — сзади.       Она подняла палочку прямо в полёте. Слова не прозвучали. Вместо них из неё вырвался хриплый, сорванный крик.       И огонь подчинился.       Языки пламени вырвались из тьмы, но не хаотично: она управляла ими резкими взмахами, как кнутами. Пламя выгибалось в дуги, било по воздуху, отсекая преследователей, заставляя белый дым разойтись.       Один из мракоборцев едва успел прикрыться щитом — купол вспыхнул, выдержал, но на мгновение всё вокруг стало оранжево-белым от жара.       Гермиона чувствовала: она слишком громкая. Слишком заметная. И чем больше силы, тем больше следа остаётся даже там, где его не должно быть — на крыше, в воздухе, в самой ночи.       Её рука дрожала так, что палочка казалась живой и чужой. Боль в боку стала сплошной, горячей, как раскалённый металл. Ей нужно было уйти. Прямо сейчас.       Она рванула выше — и в этот миг белый дым сбоку стал плотнее. Преследователь подошёл вровень.       Заклятие ударило быстро и точно.       Не зелёное. Не смертельное.       Но достаточное.       Удар пришёлся в плечо — и тело отозвалось вспышкой боли, словно в неё вогнали гвоздь.       Чёрный дым вокруг неё дрогнул.       Она вылетела из формы.       Тело стало телом.       И оно падало.       Небо перевернулось. Крыши, фонари, мостовая — всё понеслось навстречу.       Гермиона ударилась о край крыши пристройки, перелетела, сорвалась вниз и рухнула на мокрый камень.       Первый перекат выбил воздух.       Второй — полоснул по ребрам.       Третий — вспыхнул в глазах белым.       Она остановилась, распластанная на земле, и из её горла вырвался протяжный, громкий стон — честный, звериный, от которого пальцы сами вцепились в камень.       Где-то высоко белый дым пронёсся дальше — они потеряли её на секунду, но могли вернуться.       Гермиона лежала, слыша, как кровь стучит в ушах. Дрожь шла по рукам, как ток. Палочка была в ладони, но ладонь не слушалась.       Ей нужно было трансгрессировать.       Мысль была ясной.       Тело — нет.       Она попыталась подняться. Мир поплыл. Горло снова выдало стон — ниже, сиплее.       Ещё попытка.       Колени подогнулись, но она встала — шатко, как пьяная. Облокотилась о стену. Закрыла глаза. Сконцентрировалась.       Трансгрессия требовала точности, а внутри у неё всё было расшатано, как зал суда после взрыва.       Она заставила себя вдохнуть.       И на выдохе — рванула пространство.       В холле особняка Малфоев было тихо и безупречно — до тех пор, пока воздух не вспух чёрным дымом.       Драко поднял голову на резкое изменение в комнате, которое почувствовал кожей, как сквозняк перед грозой.       Дым закрутился у подножия лестницы — и выплюнул Гермиону на ковёр.       Она не вышла. Она рухнула.       Колени подломились, ладонь сорвалась по мраморной тумбе, оставляя тёмную липкую полосу. Мантия висела на ней, как чужая кожа. На лице — пыль, кровь, пот. Один висок мокрый, и кровь стекала вниз, к подбородку.       Драко подхватил её быстрее, чем успел придумать колкость.       Слишком близко — и от неё пахнуло горячим дымом и металлом.       Гермиона дёрнулась, как раненое животное.       — Не… трогай… — прохрипела она и вскинула палочку.       Рука дрожала. Движение вышло рваным, несобранным — но магия всё равно рванула наружу.       Вспышка ударила в стену рядом с его плечом.       Камень вырвало крошкой, как укусом. Пыль осела на ковёр.       Драко успел отступить ровно настолько, чтобы не получить осколками в лицо.       — Отлично, — процедил он. — Добро пожаловать домой.       Гермиона попыталась вырваться, оттолкнуть его, но силы не хватило. Её тело на миг стало тяжёлым и чужим, будто сознание соскальзывало.       — Мне… не нужна… — начала она, но слова распались на хрип.       — Помощь, да-да, — отрезал Драко. — Ты можешь повторять это сколько угодно. Это не сделает тебя легче.       Он подхватил её крепче и повёл по короткому коридору. Гермиона упиралась чисто из принципа, цеплялась пальцами за ткань его рукава, пытаясь оттолкнуть, но пальцы дрожали так, что это выглядело почти бессмысленно.       Она не сказала, откуда вернулась.       Не сказала — что сделала.       Не сказала — чего хотела.       Только один раз, на повороте, сорвалась на злое, сиплое:       — Уйди… от меня…       — С радостью, — буркнул Драко. — Как только ты перестанешь падать на каждом шаге.       Он занёс её в комнату и уложил на кровать почти грубо — иначе она бы просто съехала на пол. Гермиона попыталась приподняться, но боль догнала её сразу: она судорожно вдохнула, и из горла вырвался длинный стон — некрасивый, тяжёлый.       Драко на секунду отвернулся, будто ему нужно было спрятать выражение лица.       Потом резко бросил в пустоту:       — Эльфы!       С хлопком появились двое домовиков — встревоженные, с огромными глазами.       — Зелья. Бинты. Тряпки. И быстро, — приказал Драко, бросив взгляд на кровь у её виска.       Эльфы исчезли и тут же вернулись, суетясь. Гермиона дёрнулась, когда к ней потянулись руки, и снова подняла палочку — но пальцы уже не слушались. Из кончика выстрелила короткая искра — беспорядочная, слабее прежней, но всё равно опасная.       Драко просто сместился в сторону, и искра ушла в пол, оставив тёмную отметину на досках.       — Перестань, — сказал он резко. Не мягко. Не уговаривая. Как команду. — Ты сейчас сама себе хуже сделаешь.       Гермиона сжала зубы, и на миг в её взгляде вспыхнуло ледяное презрение.       Но тело всё равно предало.       Она опустила палочку. Не потому что согласилась. Потому что не смогла держать.       Домовики работали быстро: один прижимал охлаждающую ткань к виску, второй уже подносил зелье. Гермиона попыталась оттолкнуть стакан, но пальцы дрожали, и сил не хватало даже на упрямство.       Драко стоял рядом и делал вид, что его раздражает эта возня. Но взгляд раз за разом цеплялся за детали: кровь, слипшиеся волосы у виска, синяк, который уже темнел под пылью, и дрожь руки, не прекращающаяся даже в покое.       — Ты понимаешь, что твоя… — начал он и осёкся, словно проглотил слово.       Ему не хотелось признавать вслух, что он сейчас думает не о политике, не о войне и не о фамильной чести.       Ему хотелось, чтобы она просто не развалилась у него на глазах.       — Замолчи… — прошептала Гермиона.       — Я и молчу, — отрезал он. — Смотри: ни одного лишнего вопроса.       И это было правдой.       Он не спросил, где она была.       Не спросил, кто за ней гнался.       Не спросил, что она сделала.       Домовики закончили первую волну лечения. Кровь у виска перестала течь, но на подушке осталась тёмная полоса. Гермиона дышала тяжело, со сбоями. Пальцы её всё ещё подрагивали — и иногда от этой дрожи в комнате отзывались предметы: еле слышно звякало стекло, дрожала рамка на стене, будто дом чувствовал её изнутри.       Драко жестом отослал эльфов.       Они исчезли.       Тишина стала глухой.       Гермиона лежала с закрытыми глазами, но не спала. Это было видно по напряжению челюсти и по тому, как её ладонь сжимала палочку — словно палочка была последним, что держит её в реальности.       Драко стоял ещё несколько секунд, потом наклонился и рывком подтянул одеяло выше — жест обычный, почти домашний, который он сделал будто назло себе.       — Отдыхай, Грейнджер, — бросил он ровно. — Хотя бы пару часов.       Она не ответила.       Лишь один раз, уже почти без голоса, выдавила:       — Не… вмешивайся…       Драко замер на долю секунды.       — Я и не вмешиваюсь, — сказал он тихо. — Я просто не собираюсь потом отскребать тебя от пола.       Он вышел.       Дверь закрылась почти без звука.       За закрытой дверью Гермиона лежала неподвижно, с кровью на лице и палочкой в ладони — и молчала.       Как молчат те, кто больше никому ничего не объясняет.       А где-то далеко, в недрах Министерства, уже поднимали тревогу — и слово “Грейнджер” впервые начинало звучать не как слух, а как приговор.