Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      В кабинете Кингсли пахло крепким чаем и усталостью.       Не той усталостью, что приходит к полуночи, а той, что въедается в стены Министерства после каждого громкого дня: чернила, пергамент, горячий металл магических печатей, и — поверх всего — тревога. За дверью то и дело пробегали шаги, слышались резкие команды, хлопки трансгрессии в коридорах, шорохи плащей.       Гарри стоял у окна, не глядя на город. Он смотрел в стекло так, будто пытался разглядеть в нём ответ, которого не существовало. Кингсли сидел за столом — ровно, спокойно, с той невозмутимостью, которая держала Министерство на одном дыхании, когда всё вокруг трещало.       — Если она действительно… — начал Гарри и замолчал, так и не выбрав слово. Кингсли не перебивал. Он позволял паузам звучать до конца.       Дверь распахнулась без стука.       Рон ворвался внутрь так, словно его толкнуло изнутри. Волосы взъерошены, глаза красные — не от сна, от недель, в которых он пытался жить после Джинни и каждый раз заново не справлялся. Он остановился лишь на мгновение, увидев Гарри и Кингсли вместе, и тут же шагнул ближе, задыхаясь от накопившихся вопросов.       — Гарри… — голос сорвался. — Кингсли… Я… мне сказали… на заседании… была Гермиона.       Он произнёс её имя так, как говорят о доме, который внезапно оказался в огне: то ли надеясь, что всё ещё можно спасти, то ли уже понимая, что поздно.       — Вы… — Рон сделал ещё шаг, почти вцепился взглядом в обоих. — Вы её видели? Это правда? С ней всё… всё нормально? Она… она жива?       Гарри молчал. Он не отвёл взгляд — просто не нашёл в себе того выражения лица, которое не разрушит Рона окончательно.       Кингсли поднялся медленно, будто поднимал на плечи ещё один камень.       — Да, — сказал он спокойно. — Мы видели её.       Рон резко вдохнул, словно это “да” было кислородом. Но Кингсли продолжил — и каждое следующее слово было как удар.       — Она совершила убийство в зале суда. Освобождённого человека. При свидетелях. И после этого попыталась устроить погром. Я лично защищался от её атак. Половина присутствующих видела её собственными глазами. У нас не остаётся выбора...       Рон застыл. На секунду его лицо стало пустым — как у человека, который не понял услышанного, хотя каждое слово дошло.       — Нет, — глухо выдавил он. — Нет. Это… это не может быть…       Гарри наконец заговорил, тихо, сдавленно:       — Рон…       — Не надо, — Рон резко поднял руку, отрезая. — Не надо говорить со мной так, будто… будто вы уже всё решили.       Он снова повернулся к Кингсли, с тревогой и почти детской нетерпеливостью:       — О каком выборе вы говорите?       Кингсли молча наклонился к столу, взял лист, который лежал рядом с докладными, и развернул так, чтобы Рон увидел.       На магически оживлённой фотографии Гермиона шла — чётко, резко, как всегда: будто даже бумага не смела с ней спорить. Волосы растрёпаны, взгляд холодный, на щеке след крови. Под снимком — полное имя:       ГЕРМИОНА ДЖИН ГРЕЙНДЖЕР       А ниже жирно, официально, без жалости:       РАЗЫСКИВАЕМАЯ № 1       Рон моргнул. Потом ещё раз. И вдруг его лицо исказилось яростью.       — Так и знал, — прошипел он. — Так и знал, что вы всё испортите.       — Рон, — Гарри сделал шаг к нему. — Это не “мы”. Это она—       — Не смей, — Рон сорвался. Голос взлетел, затрясся от боли и злости. — Не смей говорить “она” так, будто это чужой человек! Это Гермиона! Моя жена! Мы… мы прошли войну. Мы выжили. Мы—       Слова оборвались. Рон судорожно сглотнул, и в этом коротком движении вспыхнуло другое — не ярость, а чистое горе.       — Джинни… — он сказал имя сестры почти шёпотом, как будто боялся, что оно снова разорвёт ему грудь. — Я пришёл узнать, кто её убил. Я пришёл за правдой. А вы… вы показываете мне это.       Он ткнул пальцем в листовку так резко, будто хотел прожечь бумагу.       Кингсли не поднял голос. Но в его спокойствии было железо.       — Рональд, — сказал он. — У нас есть свидетели. Есть разрушения. Есть следы магии. И есть мёртвое тело в зале суда. Это уже не слухи и не желания.       Рон хрипло рассмеялся — коротко, зло.       — Следы магии… свидетели… — он шагнул назад, не отводя взгляда. — Да плевать мне на ваши “следы”. Я до конца не верю, что она перешла черту. Не верю.       Гарри сделал ещё шаг.       — Рон, послушай—       — Нет, это вы послушайте, — Рон резко развернулся к двери. — Я сам её найду. И если кто-нибудь из ваших… — он бросил взгляд на листовку, на Кингсли, на Гарри, — если кто-нибудь тронет её, я за себя не отвечаю.       И он вышел, хлопнув дверью так, что дрогнули стёкла.       Гарри остался стоять, как будто ему внезапно стало тяжело дышать.       Кингсли медленно сложил листовку обратно.       — Он не остановится, — произнёс Гарри глухо.       — Я знаю, — ответил Кингсли. — И именно поэтому нам нельзя ошибиться ни на шаг.       Он посмотрел на дверь, за которой исчез Рон, и тихо добавил:       — Потому что если он найдёт её первым… он может не выдержать того, что увидит.       В особняке Малфоев было слишком тихо.       Такая тишина не успокаивала — она давила. В ней слышались самые мелкие звуки: шорох ткани, треск дерева, щёлканье часов где-то далеко, и — иногда — едва заметная дрожь стекла в окне, будто дом сам прислушивался к тому, что происходит внутри.       Гермиона лежала на кровати неподвижно. Простыня под ней была тёмной от крови — засохшей, впитавшейся, как чернила, которыми нельзя переписать страницу. Одежда на ней — и так уже изорванная, пережившая больше одного боя — теперь была в пятнах и полосах.       Она медленно открыла глаза.       Мир вернулся не сразу. Сначала — тяжесть в груди. Потом — боль в боках. Потом — ноющая, знакомая, мерзко живая пульсация в старых шрамах, как будто они вспоминали её магию и отвечали ей болью.       Гермиона приподнялась — и тут же сдавленно, громко застонала.       Не красиво. Не героически. Просто — по-настоящему.       Она села, опустив ноги на пол. На секунду её ладонь сжала простыню, будто ткань могла удержать дрожь в пальцах. Дышать стало легче лишь после второго, длинного выдоха.       В дальнем углу комнаты стоял домовик — маленький силуэт, почти слившийся с тенью, как часть мебели. Он не шевелился, но Гермиона почувствовала его присутствие, как чувствуют чужой взгляд.       Домовик щёлкнул пальцами — и исчез.       Гермиона скривилась.       — Конечно… — прохрипела она, голос ещё царапал горло. — Конечно, он уже побежал.       Прошло всего несколько минут, но ей показалось — вечность: время в боли течёт иначе.       Дверь открылась, и в комнату вошёл Драко Малфой.       Он выглядел… слишком свежо для дома, который прятал тёмную волшебницу. Чистая рубашка, аккуратные рукава, ни одного лишнего движения. Но взгляд — чуть внимательнее обычного. На долю секунды он задержался на крови, на простынях, на её лице — и только потом позволил себе привычное выражение скучающей насмешки.       — Проснулась, — сказал он сухо. — Удивительно. Я уже начал думать, что придётся заказывать новую кровать. Вместе с полом.       Гермиона прищурилась. Даже язвить было больно: слова выходили сквозь кашель и короткие вдохи.       — Всегда… пожалуйста, — хрипло сказала она, подражая его тону. Драко усмехнулся — слишком быстро, будто ему нужно было спрятать другое.       — Вот видишь, — протянул он. — Ты почти сказала “спасибо”. Ещё немного — и я начну верить в чудеса.       Она сделала попытку встать. Колени послушались, но бок взорвался тупой болью, и мир качнулся. Гермиона стиснула зубы, упрямо делая вид, что всё под контролем.       — Я… в порядке.       — Конечно, — Драко закатил глаза так театрально, будто всю жизнь ждал момента использовать этот жест. — Ты всегда “в порядке”.       Она сделала шаг — и всё-таки пошатнулась.       Драко поймал её автоматически.       Не мягко, не нежно — как ловят падающий бокал, не желая признавать, что он дорог. Его рука сомкнулась у её талии, удерживая, и он оказался слишком близко.       Лицом к лицу.       На несколько секунд они замерли, будто проверяли друг друга на прочность: она — со своей яростью и усталостью, он — со своей осторожной дерзостью и тем странным вниманием, которое просачивалось сквозь колкости.       Гермиона почувствовала его дыхание. Почувствовала своё — тяжёлое.       И вдруг ей захотелось оттолкнуть его не потому, что он Малфой, а потому что слишком близко.       Она резко опустилась обратно на кровать, словно сама выбрала это.       Драко отпустил её сразу же, но не отступил далеко.       — Твои раны глубже, чем кажутся, — сказал он уже без улыбки. — Эльфам пришлось изрядно потрудиться. С тобой что-то происходит.       — Не делай вид, что тебе… есть дело, — Гермиона попыталась снова язвить, но голос предательски сел.       В ответ Драко достал из внутреннего кармана сложенный лист.       — О, я лишь просто свидетель, только сам пока ещё не знаю, чего именно, — ровно произнёс он и развернул бумагу.       Живая фотография. Её имя. И жирная строка:       РАЗЫСКИВАЕМАЯ № 1.       Драко произнёс это почти с восхищением — таким тихим, что можно было принять за издёвку.       — Ты теперь угроза номер один. Гермиона дернулась, потянулась за палочкой, но рука отозвалась болью. Драко поднял бровь.       — Даже не думай, — сказал он спокойно. — Если ты собираешься продолжать… чем бы ты там ни занималась, тебе придётся подготовиться. Хотя бы физически.       Гермиона подняла на него взгляд — и в этом взгляде мелькнуло что-то неожиданное. Не доверие. Но тонкая щель в ледяной броне.       — Почему… — спросила она хрипло, медленно, будто слово давалось с трудом. — Почему ты никогда не спрашиваешь? Что я делаю. Где я была. И всё равно… позволяешь мне оставаться. И… лечишь меня.       Слова прозвучали почти искренне. Почти человечески.       Драко на секунду замер. Потом, как будто спасаясь, отшутился:       — Потому что я такой добряк, Грейнджер. Ты просто не знала.       Он не выдержал её взгляда слишком долго — и повернул разговор туда, где ему было проще выжить.       — Тебе надо переодеться, — сухо добавил он. — И… — он бросил тот самый недвусмысленный взгляд на её мантию, на обгоревшие края, на разрывы, — твоя одежда слегка износилась.       Гермиона стиснула челюсть.       — Всем выйти.       — Как прикажешь, — Драко улыбнулся слишком легко, будто это не было их первым “домашним” столкновением без угрозы, без боя. — Эльфы, принести комплекты.       Дверь закрылась за ним, и спустя минуту в комнате появились аккуратные стопки одежды: тёмная ткань, строгие линии, плотная кожа, сдержанные застёжки. Всё — без доспехов, без пафоса, но слишком хорошего качества, чтобы это было “просто так”.       Гермиона сидела на кровати и несколько минут молча смотрела на эти вещи.       Она всю жизнь боролась против таких, как Малфой.       А теперь несколько недель жила в его доме. Позволяла его эльфам лечить её. И прямо сейчас принимала от него… не подарок, нет — “снаряжение”.       Она заставила себя не думать о слове “спасибо”.       Поднялась, взяла кожаный комплект — тот самый, который они выбрали: строгий кожаный плащ-пальто с ремнём, чистый силуэт, высокий воротник, гладкая матовая поверхность, которая поглощала свет. Одежда, в которой не было “позы” — только функция и власть.       Она надела его медленно, морщась от боли в боку, застегнула, подтянула ремень, подошла к зеркалу.       Её отражение стало другим. Не “в лохмотьях”. Не в крови.       Собранным. Опасным. Чужим.       Гермиона задержалась на своём лице: следы усталости, зажившие шрамы, взгляд, в котором уже слишком мало прежней девочки.       — Не раскисай, — тихо сказала она своему отражению.       Она вышла из комнаты — и не увидела Драко у двери.       И почему-то это её задело.       Словно она ждала, что он будет здесь — оценит, прокомментирует, уколет… или просто увидит.       Гермиона почти сердито спустилась по ступеням, прошла по коридору, свернула в большой зал — и увидела его у стола, где уже накрывали ужин.       Драко стоял вполоборота, как хозяин, который делает вид, что не ждёт. Но взгляд поднялся сразу — слишком быстро.       Гермиона остановилась на пороге и неожиданно для себя сказала с претензией:       — Мне пришлось тебя искать.       Уголок его губ дёрнулся.       — Трагедия века, — протянул он. Потом задержал взгляд на её новом облике и, после короткой паузы, произнёс редкое — почти настоящее: — Ты… хорошо выглядишь.       Гермиона почувствовала, как что-то внутри на секунду отозвалось — опасно тёплым.       И тогда Драко, конечно, не удержался.       — Когда твоя одежда не в лохмотьях.       Гермиона резко подошла ближе, слишком быстро, почти в упор. В её глазах вспыхнуло желание — не убить. Не сломать. А… дать сдачи. Вступить с ним в эту игру, в которой удары — словами.       — Вот бы вдарить тебе за это, — сказала она тихо.       Драко не отступил. Только улыбнулся чуть шире, будто это его устраивало.       — Если бы не твой статус преступницы, — произнёс он, лениво, но опасно, — я бы даже был рад выгулять тебя в этом.       Гермиона прищурилась.       — А почему бы нет? — ответила она так, будто бросала вызов не ему, а всему миру. — Мне надоело чувствовать себя беглянкой.       Она наклонила голову, и в её голосе прозвучала колкость, почти лёгкость — слишком противоречивая для человека, которого ищет Министерство.       — Ну а если что… твои эльфы снова мне помогут.       Драко смотрел на неё — с восхищением и с тем страхом, который не хотелось признавать. Потому что она могла “влипнуть” так, что утянет за собой не только себя. И, возможно, его.       А Гермиона уже стояла в новом облике — не в крови и не в лохмотьях — и улыбалась так, будто мир сейчас снова должен был подстроиться под её волю.       И где-то далеко, за стенами особняка, Министерство продолжало сжимать кольцо.