Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Драко ушёл так, будто в этом доме не было риска — только распорядок.       Он надел строгий чёрный костюм, не оставив ни одной складки случайной: ткань легла на плечи, как броня, узел галстука затянулся ровно, манжеты щёлкнули запонками с точностью механизма. На секунду задержался у камина, будто прислушивался не к пламени, а к дому — к его дыханию, к тишине за стенами.       Гермиона стояла неподалёку, опираясь на спинку кресла так, словно это была не мебель, а распорка для тела. Её взгляд был стеклянным, но воля — уже нет: она вытягивала себя из слабости, как вытягивают иглу из ткани, чтобы снова сшивать мир под свой размер.       — Я вернусь, — сказал он спокойно.       Она не ответила сразу. Ответы — роскошь для тех, у кого дыхание не сбивается при каждом движении.       — Постарайся не выглядеть там… жалко, — выдавила она.       Это было проще, чем сказать правду. Проще, чем признать, что ей неприятно отпускать его в пасть Министерства, даже если эта пасть сегодня улыбается.       Драко усмехнулся едва заметно — не теплом, а привычкой показывать зубы, когда не собираешься отступать. В следующее мгновение он шагнул в зелёное пламя камина и исчез, оставив после себя сухой запах магии и тонкую дрожь воздуха.       Гермиона закрыла глаза на вдохе и на выдохе заставила себя пошевелиться.       Вверх. В ванную. Подальше от каминного зева и от мыслей, которые слишком быстро превращались в слабость.       В ванной было тепло, стерильно и тихо — так тихо, что собственный пульс звучал лишним.       Домашняя одежда казалась чужой на ней. Ничего торжественного, ничего острого, ничего, что напоминало бы о войне. Просто тёмная ткань, мягкая, податливая — как будто мир пытался убедить её, что она может быть обычной.       Гермиона включила воду и долго умывалась, пока пальцы не онемели, а лицо не перестало ощущаться чужим. Капли стекали по шее, по ключицам, впитывались в ворот, и вместе с ними уходила вязкая слабость, оставляя место знакомому ощущению — тонкому, ровному, ледяному контролю.       Она подняла рукав и посмотрела на шрамы.       Некоторые были тонкими, едва заметными — следы старых дуэлей, ошибок, чужих заклятий. Другие — свежие: воспалённые линии, которые тянулись по коже, словно кто-то пытался написать на ней предупреждение.       Гермиона подняла палочку.       — Вульнера Санентур, — произнесла она тихо.       Ткань кожи стянулась под магией, боль отступила, как отступает прилив. Она повторила заклинание ещё раз, медленнее, точнее, выверяя каждый угол движения, пока шрамы не поблекли, не спрятались — не исчезли полностью, но стали послушными, как и всё остальное в этом доме.       Она поймала своё отражение в зеркале и заметила главное: дрожь ушла. Пальцы держали палочку уверенно. В голове не плыло.       Хорошо.       Контроль возвращался, как возвращается нож в ладонь: привычно, приятно, без лишних слов.       И именно тогда она услышала шаги.       Сначала — едва различимые. Потом — чуть ближе. По лестнице. Медленно, осторожно.       Гермиона замерла, и мир вокруг неё сузился до одного вопроса.       Драко?       Его шаги она знала. Они были одинаковые, уверенные, с лёгкой ленцой — походка хозяина, которому не нужно прятаться в собственном доме.       Эти шаги были другими.       Слишком тихими. Слишком аккуратными. С короткими паузами, словно человек проверял каждую ступень, чтобы не скрипнула.       Гермиона выключила воду взмахом палочки и подошла к двери. Оставила её приоткрытой — узкая щель, полоска коридора, кусок лестницы.       Палочка оказалась в её ладони так естественно, будто всегда была частью руки.       Она заглянула.       Двое мужчин крались по лестнице вверх. Тёмная одежда без знаков, но движения — выученные. На рукавах на миг мелькнуло служебное зачарование, которое не увидишь случайно — только если знаешь, куда смотреть.       Мракоборцы.       Гермиона не пошевелилась. Она ждала, пока они подойдут ближе, пока уверенность в их невидимости станет весом их собственной ошибки.       Шаг. Ещё шаг.       Они оказались почти у самой двери.       Гермиона подняла палочку и ударила резко, без предупреждения.       Дверь вырвало с петель и выбило наружу, как снаряд. Она ударила обоих одновременно — тяжёлым деревянным щитом, превращённым в оружие. Их отбросило назад, вниз по лестнице, и они покатились, теряя хватку и ориентацию, с глухими ударами о ступени.       Гермиона бросилась следом.       Вокруг неё словно распласталась тень — не дым, не эффект, а ощущение: пространство становилось тише там, где она проходила, как будто дом на секунду задерживал дыхание вместе с ней. Она слетела по лестнице быстро, хищно.       Первый мракоборец попытался подняться.       Гермиона даже не остановилась.       — Авада Кедавра!       Зелёный свет ударил чисто, ровно. Тело обмякло сразу.       Второй успел вдохнуть — и тут же оказался прижат к полу невидимой силой, будто на него опустили каменную плиту. Гермиона наклонилась ближе, палочка смотрела точно в лицо.       — Сколько вас в доме? — спросила она спокойно.       Он попытался сделать вид, что сопротивляется. Попытался. Его пальцы дёрнулись, губы дрогнули, но страх был быстрее мыслей.       Гермиона не стала тратить время.       — Круцио.       Крик вырвался у него из горла, и тело выгнуло так, будто каждая мышца решила разорвать себя изнутри. Гермиона стояла неподвижно — и в этой неподвижности было больше жестокости, чем в любой улыбке.       Она отпустила заклятье на короткую паузу — ровно настолько, чтобы он успел понять, что это не конец.       — Сколько? — повторила она.       Дрожь прошла по его телу волной. Он захлебнулся воздухом.       — Ещё… шесть… — выдавил он. — Нас было… восемь. Группы… по двое… разные входы…       Гермиона медленно расправила плечи. На губах появилась самодовольная, очень спокойная улыбка — лёгкая, как у человека, который получает подтверждение своей правоты.       — Я тебе верю, — сказала она.       И убила его сразу после — без смены выражения лица, без эмоции, словно закрывала задачу в списке.       Лестница снова стала лестницей. Коридор — коридором. Дом — домом.       Только тишина в нём больше не была безопасной.       Гермиона выпрямилась и пошла дальше, прислушиваясь к скрипу половиц, к движению воздуха, к чужому присутствию за стенами.       Охота началась.       Следующую пару она застала на кухне.       Они двигались осторожно, как будто боялись не её, а самого места: один держал палочку на уровне глаз, другой заглядывал в шкафы, проверяя, не спрятано ли там что-то важное. Слишком методично. Слишком уверенно для людей, которые ещё не поняли, что опоздали.       Гермиона вошла без звука.       И ударила сразу.       — Бомбарда!       Взрыв разметал кухню: столешница треснула и разлетелась щепой, шкафы сорвало, посуда вспыхнула осколками. Стена дала трещину, как кость под ударом.       Мракоборцев отбросило в камень.       Они попытались поднять палочки — но Гермиона уже была рядом, и всё произошло быстро, хладнокровно, без дуэльного красивого “покажи, что умеешь”.       Дом проглотил их так же равнодушно, как проглатывает запах дыма.       Грохот поднялся по этажам.       И оставшиеся услышали.       В большой зал они ворвались четырьмя, палочки подняты, голоса уверенные, лица напряжённые — но уверенные в том, что власть на их стороне. Они шли не как те, кто боится, а как те, кто привык командовать.       — Гермиона Грейнджер! — крикнул один. — Сдавайся немедленно!       Она стояла у дальней стены. Волосы всё ещё были влажными после умывания, на коже блестели следы воды, домашняя одежда подчёркивала её “обычность” — нарочно, издевательски неуместно в этом зале, полном оружия.       Но палочка в её руке делала эту “обычность” ложью.       — Вы так уверены, — сказала Гермиона тихо. — Как мило.       Они не понимали.       Почти все из них были уже мертвы.       Просто ещё не знали об этом.       Гермиона бросила вперёд волну тьмы — густую, тяжёлую, как мокрое покрывало. Она ударила в стол и стулья, разломала дерево в щепки, и щепки взвились в воздух, превращаясь в бешеную шрапнель.       Мракоборцы судорожно подняли щиты. Дерево било по барьерам с сухими ударами, щепа визжала в воздухе, пытаясь найти слабое место. Они отбивались — спешно, неровно, дёргано.       И Гермиона не давала им ритма.       Её заклинания вырывались вместе с резким, напряжённым выкриком — не как речь, а как выброс силы. Голос резал воздух и одновременно удерживал магию в одном темпе: ярость не рассыпалась, она становилась направлением.       — Инсендио!       — Остолбеней!       — Редукто!       Пол под ними вспыхнул. Огонь взвился языками, перехватывая пространство, не давая им сосредоточиться. Их щиты трещали не от силы огня — от того, что им приходилось держать слишком много сразу: щепу, пламя, удары, собственный страх.       Гермиона шагнула вперёд и подняла палочку над головой. Очертила круг — широкий, уверенный, как печать на приговоре.       — Протего Диаболика.       Огонь изменился.       Он стал не просто пламенем — он стал живым кругом, хищным, очищающим, словно внутри него было решение, кому позволено существовать.       Первый мракоборец успел только вдохнуть — и исчез в огне, будто его выжгли из мира.       Второй пытался удержать щит, пытался стоять, пытался выжить — но пламя сомкнулось вокруг него, и он растворился в нём, оставив только пустоту и запах палёной магии.       Третий отступал к стене, бил заклятьями, пытался прорубить себе коридор. Огонь настиг его, как зверь, который не устает.       Остался один.       Он оказался быстрее или просто менее гордым. Он метнул заклятье в стену, и камень взорвался, оставив рваную дыру наружу. Воздух с улицы ударил в зал холодом.       Он рванул туда.       Гермиона бросилась следом, метая заклятья одно за другим в узкую щель, в тень, в исчезающий силуэт — слишком быстро, слишком яростно, слишком поздно.       И всё же он ушёл.       Трансгрессировал.       Просто исчез, как исчезают крысы, когда дом начинает гореть.       Гермиона остановилась у пробитой стены. Руки дрожали — не от слабости, а от остаточного напряжения. Она опёрлась ладонью о расколотый камень и медленно опустилась на пол, тяжело дыша.       Горло саднило — от крика, которым она держала свои заклинания в узде. Глаза жгло — от жара. Внутри всё ещё билась волна, которой хотелось догнать и добить.       Но дом стал тихим.       Временно.       Гермиона закрыла глаза на секунду, а потом открыла — и в них не осталось усталости.       Только холодная злость и расчёт.       — Беги, — грозно сказала она в пустоту. — Расскажи им о своём провале.       Она пряталась, скрывалась, и всё это было похоже на игру в кошки-мышки. Но теперь ей словно бы объявили войну. Войну, к которой, несмотря на её могущество, она была ещё не готова.       Министерство встретило Драко мрамором и белым светом, который всегда казался слишком чистым для места, где принимают решения о чужих судьбах.       Он вошёл уверенно — так, будто ему не нужно оправдываться. Чёрный костюм делал его силуэтом, который невозможно не заметить, и всё же он двигался так ровно, что вокруг будто образовывалось пространство: люди расступались, взгляды соскальзывали, шёпот замирал.       Его провели быстро — почти слишком быстро.       Кабинет был знакомым по слухам и протоколам: Гарри Поттер, Кингсли Шеклболт. Оба смотрели внимательно. Оба — сдержанно. Но в их сдержанности были разные вещи: у Гарри — злость, у Кингсли — железо.       Драко остановился у порога и чуть наклонил голову.       — Гарри. Министр, — произнёс он спокойно. — Чем вызвано внимание к моей скромной персоне?       Кингсли не стал тратить время.       — Факты, мистер Малфой. Вас видели с Гермионой Грейнджер в нескольких магазинах, — Кингсли выдержал паузу, позволяя словам лечь тяжело. — Она разыскивается за тяжкие преступления. Опасная преступница. Что вы делали рядом с ней?       Драко моргнул медленно, словно вопрос был не угрозой, а неудачной попыткой пошутить.       — Простите, — произнёс он мягко. — Мы точно говорим об одной и той же Гермионе Грейнджер?       Гарри дёрнулся, раздражение вспыхнуло мгновенно.       — Не играй со мной, Малфой.       — Я и не играю, — ровно ответил Драко. — Вы утверждаете, что меня видели рядом с человеком, которого называете “опасной преступницей”. Тогда либо ваши свидетели ошиблись, либо вы строите обвинение на слухах. Что, признаться, не делает чести Министерству.       Кингсли смотрел на него долго. Не моргал, не отводил взгляд. Он ловил не слова — реакцию. Пульс. Микродвижения. Тень паники, если она есть.       Драко дал им только лёгкое раздражение, как будто ему было противно тратить время на глупость.       — Вы знаете, где она? — спросил Кингсли наконец.       — Если вы хотите знать, где Гермиона Грейнджер, — Драко чуть прищурился, — задайте этот вопрос её мужу. Рону Уизли. Мне кажется, у него больше оснований держать подобную информацию при себе.       Кингсли ответил спокойно — и эта спокойность была хуже крика:       — Её уже несколько недель нет дома. Мы наблюдаем. Мы знаем.       Гарри не сводил с Драко глаз, будто хотел поймать хотя бы одну трещину. Но Драко не дал трещины.       Он лишь посмотрел на них так, будто ему надоело оправдываться перед людьми, которых он считает ниже себя.       — Тогда, — произнёс он, — боюсь, вам придётся работать лучше.       Допрос закончился сухо, процедурно. Его отпустили.       Драко вышел из кабинета так же ровно, как вошёл.       И только когда дверь закрылась, Гарри выдохнул сквозь зубы:       — Это ничего не дало.       Кингсли повернулся к нему, и в его голосе не было ни сомнения, ни утешения.       — Наоборот. Это был отвлекающий манёвр.       В этот момент дверь снова открылась, и в кабинет вошёл мракоборец.       Лицо — пепельное. Руки — дрожащие. Взгляд — будто он всё ещё там, в огне, среди расколотого камня и криков.       — Министр… — голос сорвался. — Мы нашли её. В особняке Малфоев.       Кингсли выдержал паузу, как человек, который держит на плечах не кабинет, а целое Министерство.       — Хорошо, — сказал он. — Где остальные?       Мракоборец сглотнул.       — Она… она убила их. Всех.       На секунду в кабинете стало так тихо, что слышно было, как воздух проходит через лёгкие.       Кингсли подошёл ближе и положил ладонь мракоборцу на плечо — тяжело, спокойно.       — Вы сделали достаточно. Идите. К целителям. Отдыхайте.       Мракоборец кивнул и вышел почти бегом.       Дверь закрылась.       Гарри и Кингсли остались вдвоём, и напряжение в комнате стало осязаемым, как натянутая струна.       Кингсли посмотрел на Гарри.       И произнёс одну фразу — тихо, без театра, но так, что она прозвучала как приговор и как приказ одновременно:       — Собирай мракоборцев. Она уже второй раз уходит из нашей засады. Я ошибся, полагая, что смогу обезвредить её так же тайно, как это хотела сделать Джинни. Мы больше не можем позволить себе провал.       Лицо Гарри одновременно ожесточилось и наполнилось скорбью. Он невольно закрыл глаза. Образ Джинни до сих пор преследовал его. Даже запах её духов как будто всё ещё был где-то рядом. Боль утраты была слишком свежа. Он стиснул зубы и решительно сжал палочку в руке.