Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Ночь в особняке Малфоев не успокаивала — она выжимала. Тишина здесь была не пустотой, а давлением: стены держали воздух слишком ровно, и от этого каждое движение казалось громче, чем должно.       Гермиона лежала на спине и смотрела в потолок. Сон не приходил. Сон теперь приходил с чужими глазами.       Она приподнялась осторожно, будто боялась потревожить шрамы. Под рёбрами тянуло тупо и упрямо — не боль, а напоминание, что тело помнит каждый удар, каждую трещину, каждую секунду, когда магия прошла через него слишком резко.       На кончиках пальцев появилась дрожь. Едва заметная — почти смешная.       Не сейчас.       Она заставила себя встать. Подошла к умывальнику. Вода в кувшине отражала тусклый свет, и её собственное лицо в этом отражении выглядело чужим: бледнее, острее, с тенью под глазами, которой раньше не было.       Гермиона наклонилась и зачерпнула воду ладонью.       И в этот миг мир сдвинулся.       Сначала — звук. Он исчез так резко, будто кто-то накрыл комнату плотным колпаком. Треск камина, лёгкий скрип дерева, даже шелест её дыхания — всё исчезло.       Осталось только одно.       Не её дыхание.       Гермиона замерла, ладони упёрлись в край тумбы. Вода стекала по пальцам, но она не чувствовала холода. Она слышала рядом — слишком близко — второе дыхание: слабое, рваное, уходящее… как будто кто-то умирал у неё за спиной.       Грудь сжало, словно вокруг сердца сомкнули металлический обруч. Она попыталась вдохнуть — воздух не прошёл. Холод пополз из центра груди по шее, по плечам, в руки. Пальцы начали неметь, будто из них вытянули кровь.       В голове вспыхнуло не воспоминание словами — вспыхнуло ощущение: зелёный свет, режущий взгляд, чья-то фигура на земле… и влажный звук, когда мир делает шаг дальше, не спрашивая, готова ли ты.       Её ладони скользнули по мокрой поверхности. Колени дрогнули.       — Нет… — шевельнулись губы, но звук не родился.       И тогда пришло самое страшное: не мысль и не решение — команда, выбитая в нервной системе.       Сейчас.       Гермиона резко метнулась к палочке, лежавшей рядом. Дерево показалось тяжёлым, как железо. Она сжала его — и не успела решить, что именно будет колдовать.       Тело решило за неё.       Из горла вырвался сорванный, низкий звук — не заклинание, не слово, а выдох, почти вой. Магия рванула наружу невербально, грубо, избыточно — как удар.       Зеркало над умывальником треснуло.       Сначала тонкой паутинкой, а затем сразу в нескольких местах — так, будто по нему ударили изнутри. По комнате разнёсся глухой дзынь, и в ту же секунду звук вернулся рывком — болезненно, как если бы кто-то ударил по барабанным перепонкам.       Одновременно что-то горячее потекло из носа. Гермиона машинально провела пальцами по губе — и увидела на коже кровь.       Но кровь была не самым страшным.       Её шрамы вспыхнули.       Тонкие линии на скуле, на ключице, под рёбрами — не раскрылись полностью, но закололи так, словно их тянули изнутри тонкой проволокой. Несколько старых рубцов отозвались одновременно, как будто тёмная магия проходила по ним снова и снова, проверяя, где слабее.       Гермиона попыталась удержаться, но ноги не слушались. Она осела на пол — среди брызг воды и тонкого звона падающих осколков.       Она подняла голову — и в расколотом зеркале увидела не себя.       На долю секунды в одном из кусочков отражения стояла Джинни.       Не призрак. Не видение в воздухе. Просто разлом — и в этом разломе её лицо: бледное, удивлённое, как в ту последнюю секунду, когда слова уже не имеют значения.       Гермиона резко моргнула — отражение стало её собственным. Но внутри что-то уже сорвалось.       Она зажмурилась так крепко, что из глаз выступили слёзы — не от жалости. От боли. От перегруза. От того, что её тело снова и снова выдавало то, что разум пытался запереть.       — Хватит, — выдавила она вслух. Голос прозвучал чужим, хриплым.       Палочка дрожала в руке.       Это откат, подумала она, пытаясь собрать дыхание. Это плата.       Она поднялась не сразу. Сначала — ладонь на камень, потом — опора на тумбу, и только потом — медленный вдох, который наконец проходит до конца.       В комнате пахло водой, пылью и чем-то металлическим. Гермиона смотрела на осколки зеркала, и в каждом из них — разные версии её лица: холодная, испуганная, злая.       Она подняла палочку вновь — уже осторожно, как будто это не инструмент, а зверь, который может укусить.       Самое простое. Остановить кровь. Стянуть края старого шрама. Унять боль.       Самое простое.       Гермиона сделала едва заметный жест — почти ласковый — и попыталась запустить мягкое заживляющее.       Магия поднялась мгновенно — слишком быстро, слишком густо.       Она почувствовала это как давление в ладони, как поток, который не хочет быть тонким. Он хотел быть конечным. Хотел быть не лечением, а подавлением, закрытием, «сделать так, чтобы не было».       Гермиона резко оборвала движение.       Но даже оборванная магия всё равно сорвалась слабой искрой — и деревянная рама возле двери хрустнула, словно по ней ударили невидимой рукой. На камне у порога появилась тёмная прожилка — не ожог, не грязь, а след, который не смывается водой.       Гермиона застыла.       Она поняла: чем сильнее в ней тьма — тем громче она «пишет» себя в мире. И тем больше следов остаётся там, где она дышит.       Стиснув зубы, Гермиона заставила себя не колдовать больше ни разу. Вода. Ткань. Бинт. Пальцы. Это было унизительно медленно — но безопасно.       Она вытерла кровь так тщательно, словно стирала не след, а факт. Промокнула лицо, пригладила волосы, накинула на плечи тёмный халат. Когда шрам под рёбрами снова отозвался болью, она проглотила стон и дышала ровно, пока горло не перестало дрожать.       Только после этого она подняла взгляд на разбитое зеркало — и в тот же миг в дальнем углу комнаты что-то почти бесшумно шевельнулось.       Домовой эльф.       Он не задавал вопросов. Никогда.       Щёлкнули пальцы — и часть осколков исчезла, будто их и не было. Ещё один щелчок — вода на полу стала меньше. Третий — трещины на раме словно «съёжились», как плохо залеченная рана. Не полностью. Но достаточно, чтобы никто не увидел с первого взгляда.       Эльфы в этом доме работали так, как работает совесть: бесшумно и без объяснений.       Гермиона смотрела на следы магии на камне у порога — тонкие тёмные прожилки — и знала: эти не уйдут. Их можно прикрыть. Спрятать. Но не стереть.       Она закрыла дверь, задержалась на секунду у порога, прислушалась.       Снизу — очень далеко — послышался глухой звук, будто закрыли книгу или отодвинули стул. Драко был где-то внизу, в другом крыле. И это было к лучшему.       Она выдохнула, расправила плечи и вышла из комнаты собранной. Если дрожали пальцы — то только внутри рукавов.       В Министерстве магии тишина была другой. Здесь не давило — здесь подстерегало. В коридорах мелькали мантии, слышались короткие команды, но в кабинете Кингсли Шеклболта воздух был ровный, официально холодный. Гарри стоял у окна и не касался стекла. Он выглядел так, будто любое касание может стать признанием.       — Докладывай, — сказал Кингсли.       Перед ним стоял агент из отдела наблюдения. Голос у него был сухой, выученный — человек, который привык приносить плохие новости без эмоций.       — Подтверждены свидетельства появления разыскиваемой, — начал он. — Сегодня днём. Диагон-аллея.       Гарри резко повернулся.       — Где?       Агент раскрыл папку:       — «Флориш и Блоттс». Аптека. Лавка защитных амулетов. И… магазин Уизли.       Кингсли не изменился в лице.       — Разрушения?       — Незначительные. Треснувшее стекло витрины, подпаленная мостовая. Паника. Она успела уйти.       Гарри напряжённо выдохнул, но не сказал ни слова.       — Важное, — продолжил агент. — Её видели не одну. Несколько независимых свидетелей совпадают в описании мужчины рядом с ней. Светлые волосы, узнаваемая манера держаться.       Тишина стала плотнее.       — Кто? — спросил Кингсли.       — Драко Малфой.       Кингсли медленно положил перо на стол, будто фиксировал решение физически.       — Подготовить официальный вызов на допрос, — сказал он спокойно. — Как свидетеля. Формулировки — аккуратные. Без лишнего шума.       Агент кивнул.       Гарри смотрел на папку так, будто хотел прожечь её взглядом.       — Завтра, — добавил Кингсли, — он будет здесь.       Сова ударилась о стекло коротко, деловито — один раз, второй. Драко подошёл к окну без спешки, распахнул створку, и тяжёлая белая птица влетела внутрь. На лапе — плотный конверт с красной печатью Министерства.       Красная печать блеснула в огне камина как капля крови.       Драко снял письмо и разломил печать одним движением.       Он успел прочитать первые строки, когда в зале раздались шаги.       Гермиона вошла тихо — слишком тихо для человека, который обычно ходит так, будто не обязан никому уступать пространство. Драко поднял глаза — и задержал взгляд не на письме, а на ней.       На слишком ровной посадке плеч. На том, как она держит ладони ближе к телу, пряча пальцы. На бледности, которую не скрыть никакой водой.       Он увидел всё.       Просто не дал этому имени.       — Они… что-то знают? — спросила Гермиона сразу, резко, на выдохе.       Слова прозвучали почти против воли. И в этом была правда: в её голосе мелькнула короткая тревога — не просьба о помощи, а проверка реальности.       Драко протянул письмо.       Она пробежала глазами строки: официальный вызов. Допрос. Завтра. Подпись. Печать.       Внутри всё напряглось, и палочка в её руке дрогнула на долю секунды — как будто тьма хотела ответить вместо неё. Гермиона удержалась, но на камне у камина один из мелких осколков — оставшийся, не убранный эльфами — едва заметно подпрыгнул и раскололся ещё на две части.       Драко сделал вид, что не заметил. Или заметил — и не показал.       — Ты пойдёшь, — сказала Гермиона. Не вопрос — констатация.       Драко пожал плечами, будто речь о погоде:       — У меня есть выбор?       Гермиона сжала челюсть. Внутри привычно поднялось раздражение — как щит.       Она фыркнула зло, коротко:       — Сам виноват.       Слова прозвучали холодно, почти равнодушно. Но под этим холодом шевельнулось другое — тонкое, неприятное ощущение.       Тень переживания.       Тень вины.       Что из-за неё кто-то действительно окажется под ударом.       Драко будто уловил это, но не дал ей отступить. Голос у него остался ровным:       — Я не сдам тебя, Грейнджер.       И добавил так же спокойно, словно речь о мелочи:       — Даже если подставляюсь из-за тебя.       Гермиона подняла взгляд. На секунду она хотела укусить его словом — привычно, автоматически. Но шрам на скуле снова отозвался тупой болью, и это остановило её лучше любых рассуждений.       Она снова фыркнула — уже больше для себя, чем для него:       — Не делай из себя героя.       Драко усмехнулся уголком губ — без веселья:       — Поверь, последнее, чего я хочу, — быть героем.       Гермиона молча смотрела на письмо. Пальцы сжались на бумаге, и по руке прошла знакомая дрожь — плата, которая всегда приходит на запястья и шрамы первой.       Она вернула письмо Драко резко, будто оно обжигало.       — Завтра, — тихо сказала она, не уточняя чего именно, и сама не понимая, как это самое завтра перевернёт буквально всё.       Драко кивнул.       Гермиона развернулась, собираясь уйти, и на пороге остановилась на долю секунды. Слова «будь осторожен» застряли где-то глубоко — там, где она давно запретила себе мягкость.       Она их не сказала.       Только сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь, и пошла наверх.       А на камне у умывальника — там, где эльфы могли убрать осколки, но не могли стереть смысл — темнели прожилки. Следы тьмы, которую нельзя вымыть водой.