Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Гермиона проснулась резко — не от звука, не от кошмара, а от тишины, которая вдруг стала слишком плотной.       Дом на площади Гриммо умел молчать так, что это ощущалось давлением на грудь. Старые стены держали в себе чужую злость и чужие тайны, и ночью это чувствовалось особенно: воздух был холоднее, темнее, будто сам дом прислушивался к каждому вдоху.       Где-то в глубине что-то едва слышно щёлкнуло — не шаг и не скрип, а скорее напоминание: ты здесь чужая, и мы тебя помним.       Она лежала на боку, в чёрном ночном белье, почти не двигаясь. Простыня на плече — тонкая, чужая. Рядом — пустое место, где недавно было тепло.       Память о Драко всплыла сама собой. Не словами, не картинкой — ощущением: близость, резкость, этот их опасный ритм, в котором она то ненавидела его, то будто проваливалась в него, как в пустоту. На секунду — почти неуловимо — уголок её губ дрогнул. Это была не улыбка «счастья». Скорее странное, злое удовлетворение: как будто она позволила себе слабость и всё равно осталась собой.       А потом боль ударила в бок.       Так внезапно, что Гермиона на мгновение перестала дышать.       Она сжала зубы, еле удержав стон, и рефлекторно прижала ладонь к тому месту, где под повязкой было самое неприятное. Пальцы тут же почувствовали влажность. Тёплую. Липкую. Кровь. Не много. Но достаточно, чтобы внутри что-то холодно щёлкнуло: это не должно происходить.       Гермиона медленно села, пережидая резкую волну тошноты. Мир качнулся, как палуба, но она заставила себя удержаться. Пальцы дрожали — раздражающе заметно. Она посмотрела на собственную руку: на коже тянулся тонкий красный след.       Никакой паники. Только злость.       Она поднялась с кровати бесшумно, осторожно, словно не хотела разбудить не Драко — дом. И пошла в сторону ванной, ступая так, будто каждая половица могла оскорбиться и выдать её присутствие.       Дверь ванной она закрыла за собой на щеколду и добавила короткое запирающее заклятие — сухо, привычно, без лишних движений. Не потому, что боялась Драко. Потому что слабость должна быть частной.       Она включила тусклый свет.       Зеркало встретило её без жалости.       Бледная кожа казалась почти прозрачной, а раны… раны были слишком заметны. Там, где за ночь и после её собственной магии должно было быть хоть какое-то облегчение, оставалась грубая работа боли: стянутые, но не закрытые порезы, синяки, которые не «ушли», как обычно, и самое неприятное — старые шрамы, которые вдруг снова стали живыми. Будто они не были прошлым, а проснулись вместе с ней.       Гермиона медленно выдохнула и положила ладони на край раковины, заставляя себя не качнуться.       — Всё нормально, — прошептала она самой себе. — Просто… исправить.       Палочка появилась в руке резко — слишком резко для человека, который «всё нормально». Она подняла её и начала шептать исцеляющие заклятия почти беззвучно, будто боялась, что даже слова могут стать признанием поражения.       Свет мягко вспыхивал на коже. Рана стягивалась.       На секунду.       Потом — будто сомневаясь — снова расходилась на волосок. Гермиона повторила. Снова. Чётко. Идеально. Без дрожи в голосе, хотя пальцы предательски подрагивали.       Она сглотнула и усилила магию, вкладываясь больше, чем следовало бы для такого простого исправления.       И тут пришёл откат.       Не как боль от пореза. А как расплата. Будто магия не лечила — а вырывала оплату изнутри: по спине прошла горячая волна, потом сжало грудь, и на мгновение звук в доме словно приглох. Старые шрамы отозвались одновременно — не один, не два, а целая карта прежних ран, будто кто-то провёл по ней ногтями изнутри. Гермиона сильнее вцепилась пальцами в раковину, чтобы не упасть.       Она продолжила — упрямо, злобно.       Постепенно раны всё-таки начали закрываться. Медленно. С сопротивлением, которого она раньше не знала. Она будто убеждала собственное тело подчиниться приказу, а тело — упиралось.       Когда ей наконец удалось стянуть края до приемлемого состояния, плечи опустились на долю сантиметра. Не облегчение. Скорее короткая передышка.       Она посмотрела на себя в зеркало ещё раз — и мысль, от которой было тошно, оформилась наконец ясно:       Это происходит после каждого масштабного применения магии.       Не после обычного боя. Не после банальных ран. А после того, как она вытаскивала из себя то, что люди называли «слишком». Протего Диаболика. Волны. Тьму. Силу, которая ломала пространство.       Тогда страдало не место удара — страдало всё тело. Будто магия не просто выходила наружу, а выжигала в ней что-то изнутри и оставляла счёт, который нельзя игнорировать.       Это было хуже ранения. Ранение можно залечить. А это — долг.       И если долг растёт, значит однажды она просто не поднимется.       Гермиона медленно вдохнула. Палочка дрожала в руке. Она посмотрела на это дрожание с такой ненавистью, словно это было отдельное живое существо.       — Нет, — тихо сказала она. — Не сейчас.       Она плеснула холодной воды на лицо, вытерла кровь с пальцев, заставила себя выпрямиться. В зеркале она снова стала похожа на ту Гермиону, которая могла выйти к мракоборцам одна и не моргнуть.       Почти.       Ей не нужна жалость.       Ей нужно преимущество.       Способ больше не терять контроль. Способ больше не проигрывать.       Гермиона сняла запирающее заклятие, открыла дверь и вышла в коридор.       Холод из дома встретил её сразу, как чужая ладонь на затылке. Половицы скрипнули — тихо, но так, будто это не дерево, а предупреждение. Где-то в глубине шевельнулась ткань портьер — хотя сквозняка не было.       И почти сразу она увидела Драко.       Он стоял у входа в спальню, уже одетый — не полностью, но собранный достаточно, чтобы выглядеть «Драко Малфоем», даже в ночном доме. Взгляд его был острым, внимательным. Он явно искал её.       Гермиона успела поймать на себе его привычное выражение — то самое, с которого обычно начинались его колкости. Он открыл рот, будто собирался бросить что-нибудь ядовитое, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией.       Она сделала шаг — и ноги вдруг подломились.       Мир качнулся. Пол пошёл вверх. Гермиона попыталась схватиться за воздух, но воздух не держал.       И она бы упала, если бы Драко не оказался рядом в следующую секунду.       Он поймал её резко, крепко, без пафоса — как ловят что-то, что нельзя разбить. Его рука легла ей на талию, другая — под плечи, и Гермиона вдруг ощутила слишком много: тепло его ладоней, чужой запах ткани, напряжение его тела.       На мгновение они замерли так близко, что ей пришлось поднять взгляд. Их лица оказались почти на одном уровне.       Драко держал её слишком крепко — как будто боялся, что она рассыплется в руках.       — Что ты… — выдохнул он, и это прозвучало не колкостью. Он проглотил продолжение, потому что оно звучало бы как страх. Гермиона с усилием выпрямилась, пытаясь оттолкнуть его хотя бы движением плеча.       — Отпусти, — сказала она холодно. Но получилось не так уверенно, как хотелось. Драко не отпустил.       — Поздно, — произнёс он тихо, и в голосе не было шутки. — Пойдём.       Он повёл её обратно в спальню так, будто это решено. Гермиона попробовала сопротивляться, но шаги были тяжёлыми, а голова — слишком лёгкой. Она позволила ему уложить себя на кровать с раздражающим ощущением поражения.       Драко сел рядом, наклонился и внимательно посмотрел на её руки.       На пальцах — тонкие следы крови, плохо смытые. На ткани ночного белья — тёмное пятно у бока, которое она старалась не замечать.       Его взгляд стал жёстче.       — Покажи, — сказал он.       — Нет, — отрезала Гермиона. Он не повысил голос.       — Гермиона.       Она дёрнулась от собственного имени — не от нежности, а от того, как оно прозвучало. Слишком прямое. Слишком личное в доме, где всё было пропитано чужими фамилиями. — Это не твоё дело, — сказала она, стараясь вернуть ледяной тон.       Драко склонился ближе и коснулся её бока — осторожно, но уверенно. Гермиона вздрогнула: в этом месте боль жила рядом с памятью о его руках, и от сочетания внутри всё неприятно спуталось. Она ненавидела это.       Драко заметил реакцию. Его пальцы замерли на секунду.       Потом он провёл ладонью по её коже выше, туда, где начинались старые шрамы. Гермиона снова вздрогнула, и это было хуже — потому что она не могла понять, от чего именно.       Драко поднял глаза.       Она увидела в них то, чего раньше не видела: тревогу, спрятанную за привычной маской.       — Ты бледная, — сказал он сухо. — И ты кровишь.       — Я справлюсь, — ответила Гермиона ровно.       — Ты уже пыталась, — отрезал он. — Иначе ты бы не запиралась в ванной посреди ночи.       Гермиона на мгновение замолчала — не потому, что он был прав. Потому что он слишком точно попал.       Драко чуть выдохнул и произнёс, почти с упрёком:       — Поздно уж тайны друг от друга прятать. Гермиона подняла подбородок.       — Это был лишь секс, Малфой, — сказала она ехидно, как оружием. — Это не значит, что теперь я обязана поведать тебе все свои тайны. Драко фыркнул — коротко, раздражённо, но уже без злобы.       — Да, — бросил он. — И всё равно ты падаешь мне в руки, когда твоё тело перестаёт слушаться твою гордость. Слова попали точно. Гермиона сжала зубы, но ответ не нашёлся сразу — и это разозлило её ещё сильнее. Драко поднялся.       — Я найду хоть что-то, что заставит тебя дышать ровнее, — сказал он, уже выходя. — Чай. Кофе. Не знаю. Что-то. Он вышел из спальни резким шагом.       Гермиона осталась лежать, глядя в потолок. Дом вокруг снова стал тихим, и эта тишина давила сильнее.       Она попыталась медленно подняться. Просто сесть. Показать себе, что она может. Что это не слабость.       В бок снова ударило тупой волной. Гермиона сжала зубы и заставила себя вдохнуть. На секунду показалось, что она удержит равновесие.       Потом тело предательски «поплыло».       Сначала — звук. Он стал далёким, как будто стены вытянулись и отодвинули мир. Потом — зрение: по краям поползли тёмные точки. Палочка, лежавшая рядом, вдруг показалась слишком тяжёлой, как железо.       Нет.       Она потянулась к ней. Пальцы коснулись дерева, и в это мгновение Гермиона поняла, что даже простое слово сейчас будет стоить ей слишком дорого. Она попыталась вдохнуть глубже — и грудь сжало, будто кто-то перетянул ремнём.       Комната качнулась.       Она всё-таки поставила ноги на пол. Встала. Сделала шаг.       И мир просто выключился.       Грохот был громким, некрасивым. Её тело ударилось о пол, как вещь, которую уронили.       Драко возвращался с подносом.       Он всё-таки нашёл на кухне то, что могло хоть как-то заменить нормальный чай: кофе, пару чашек, старую жестянку с сахаром, который, кажется, хранился здесь ещё со времён Ордена. Он собрал всё быстро, раздражённо, но с той аккуратностью, которая выдаёт тревогу.       Он уже почти дошёл до спальни, когда услышал звук.       Глухой удар. Грохот.       Драко остановился на полшага. Внутри всё сжалось.       Поднос едва не полетел из рук. Он рванулся вперёд, но заставил себя не бежать слепо: поставил поднос на комод — аккуратно, ровно, как будто это имело значение. Слишком многое уже было не под контролем. Хоть это — пусть будет.       И в следующую секунду влетел в спальню.       Гермиона лежала на полу.       На миг Драко просто застыл. Не потому, что не понимал, что делать. Потому что это выглядело слишком неправильно: Гермиона Грейнджер — на полу, без сознания, как обычный человек, который может разбиться, умереть, исчезнуть.       Он оказался рядом мгновенно. Опустился на колени, проверил дыхание — коротко, быстро. Сердце билось. Но лицо было бледным до синевы.       — Чёрт… — выдохнул он так тихо, что слово почти не прозвучало.       Драко поднял её на руки осторожно, как поднимают что-то, что нельзя потревожить. Гермиона была легче, чем ему хотелось осознавать. Он уложил её на кровать и поправил подушку, чтобы голова не съехала.       Его пальцы дрожали.       Он сжал их в кулак, заставляя себя собраться.       — Кикимер! — резко позвал он.       Хлопок.       Домовик появился почти мгновенно — и его лицо уже выражало заранее приготовленное презрение, пока он не увидел Гермиону на кровати.       Кикимер замер. Потом глаза его сузились.       — Грязь… — начал он привычно.       — Заткнись, — оборвал Драко так холодно, что даже воздух в комнате будто выровнялся.       Кикимер дёрнул ушами.       Драко не тратил время.       — Приведи сюда домовиков Малфоев. Сейчас же. И… найди того, кто может предоставить услуги целителя без лишних вопросов. Понимаешь? Кикимер моргнул.       — Целителя… для грязи…       — Для неё, — произнёс Драко. — И предупреди: один лишний вопрос — и он забудет дорогу в этот дом. Домовик скривился, будто проглотил уксус.       — Кикимер… исполнит, — выдавил он и хлопнул, исчезая.       Драко остался один с Гермионой.       Тишина снова вернулась в комнату, но теперь она была другой: не готической, а страшной. Тишина, в которой человек может умереть, если ты отвлечёшься.       Драко сел на край кровати. Несколько секунд смотрел на неё, не находя ни одной привычной колкости, которой можно было бы спрятать себя.       Потом медленно поднял руку и убрал прядь волос с её лица.       Гермиона не отреагировала.       Он осторожно коснулся её щеки — почти невесомо, будто боялся причинить боль одним прикосновением.       И в этот момент в его выражении наконец исчезло всё: аристократичность, ядовитость, игра. Осталась только тревога.       — Не смей… — прошептал он почти беззвучно. Не приказом. Почти просьбой. — Не смей уходить, Грейнджер.       Его большой палец провёл по её щеке ещё раз — так мягко, как он никогда бы не позволил себе при свете дня.       Дом на площади Гриммо слушал это молчание. А Гермиона лежала неподвижно, и её тело — впервые за долгое время — не подчинялось её воле.