Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Драко сидел на краю кровати и смотрел на Гермиону так, будто всё в этой комнате держалось только на её дыхании.       Дом на площади Гриммо молчал — не пустотой, а присутствием. Полумрак лежал по углам густо, тяжело, и даже белая повязка на её боку казалась слишком яркой, почти неприличной — как отметка: вот где мир прорвался внутрь.       Он провёл пальцами по пряди волос у её виска, тут же отдёрнул руку и сжал её в кулак. Слишком личное. Слишком мягкое. Ненужное.       Но ненужным оно быть перестало в ту минуту, когда Гермиона упала на пол, как обычный человек.       В тишине работали секунды.       — Давай же… — выдавил он едва слышно, злостью удерживая себя на месте.       Хлопок разорвал воздух.       Драко вскинул голову.       В комнате появился домовик Малфоев — потом второй, третий. Они возникали торопливо и нервно, оглядываясь на хозяина, как на суд.       — Тише, — сказал Драко, и в этом “тише” было больше угрозы, чем в крике. — Простыни. Вода. Чистые тряпки. Свет приглушить. И — без хлопков рядом с ней.       Домовики исчезали и возвращались уже почти бесшумно. Кто-то стелил новую простыню. Кто-то ставил таз с водой. Кто-то раздвигал шторы так, чтобы тьма осталась в комнате, но не давила ей в лицо.       Кикимера всё ещё не было.       Драко не отводил взгляда от Гермионы. Её дыхание было — да. Но слишком тонкое. Слишком хрупкое для того, кем она была даже вчера.       Хлопок.       Кикимер появился на пороге — как будто сам дом выплюнул его обратно. На лице у него уже было приготовленное презрение, но взгляд всё равно скользнул к кровати — и на долю секунды эта маска дрогнула.       — Он… здесь, — выговорил домовик хрипло, будто слова были грязью. — Кикимер привёл.       — Где? — спросил Драко резко.       Кикимер уже хлопал.       И вместе с ним в спальне возник Гораций Слизнорт.       Он появился так, будто его выдернули из кресла и бросили в холодный коридор. Домашний жилет, растрёпанные волосы, тяжёлая кожаная сумка в руке. Лицо было готово к возмущению — Слизнорт вдохнул, чтобы сказать всё, что приличествует сказать человеку, который врывается в чужую ночь.       И первым сорвалось привычное:       — Мерлинова борода… мистер Малфой, вы вообще…       Он осёкся на полуслове.       Его взгляд упал на кровать.       На Гермиону.       И всё выражение лица — раздражение, возмущение, готовые слова — исчезло так резко, будто кто-то стёр их одним взмахом палочки. Слизнорт сделал шаг вперёд, не замечая ни домовиков, ни самого Драко.       — Мисс… Грейнджер, — выдохнул он уже совсем другим голосом.       Драко не стал оправдываться. Не стал объяснять. Просто сказал то, что важно.       — Профессор. Ей плохо. Она теряет кровь. Раны не держатся. И она… — он ненавидел это слово, но произнёс, — …падает.       Слизнорт поставил сумку на тумбу и наклонился над Гермионой. И это было удивительно: он не спросил “почему она здесь”. Не спросил “кто её ранил”. Он просто начал действовать — как человек, который увидел одну из своих лучших учениц в состоянии, где уже не до этикета.       — Ох… девочка, — пробормотал он едва слышно. — Ты ведь всегда шла дальше, чем следовало.       Палочка в его руке описала быстрые короткие дуги. Диагностика была почти без света — едва заметные вспышки над грудной клеткой, боком, запястьями. Слизнорт нахмурился, и это нахмуривание было страшнее любых слов.       — Скажите честно, мистер Малфой, — произнёс он сухо, не поднимая глаз. — Она использовала масштабную и тёмную магию, верно?       И делала это не один раз — сегодня, этой ночью.       Драко выдержал паузу.       — Да, — сказал он коротко. — Делала. И не один раз.       Слизнорт кивнул, будто получил подтверждение тому, что уже видел в её ауре.       — Тогда всё сходится.       Он открыл сумку. Флаконы легли на тумбу один за другим — тёмно-вишнёвый, прозрачный, мутно-золотистый. Запахи смешались: железо, горькие травы, что-то густое и сладковато-медицинское.       — Ей нельзя лечиться “в лоб” чарами, — сказал Слизнорт. — Вы будете закрывать рану — и через минуту она снова откроется. Не потому, что вы плохо лечите. А потому что исцеление не закрепляется.       Он снова провёл палочкой над её боком. Над кожей на мгновение вспыхнул тонкий слой мерцания, похожий на пепельную дымку, и тут же исчез.       — Видите? — тихо сказал Слизнорт. — Это проклятый след. Ожог магического каркаса. После таких заклятий остаётся не “рана”, а то, что мешает ей зажить. Как будто ткань держат изнутри — не давая “шву” схватиться.       Драко сжал челюсть.       — То есть её собственная магия…       — Её собственная магия сейчас… — Слизнорт нашёл слово без пафоса, — …раздражает это повреждение. Каждый новый сильный всплеск добавляет масла в огонь. Поэтому ноют старые шрамы. Поэтому кровь возвращается. Поэтому её тело сдаёт раньше, чем она.       Он поднял вишнёвый флакон.       — Кровевосполняющее. Мягкое. Нам не нужно, чтобы она “встрепенулась” и тут же рухнула снова.       Слизнорт приподнял Гермионе голову неожиданно бережно и влил несколько глотков, тихо считая:       — Раз… два… хватит.       Потом прозрачный флакон.       — Стабилизатор. Чтобы нервная система перестала кидать её в обморок от каждой волны боли.       Несколько капель — и дыхание Гермионы стало ровнее. Всё ещё слабое, но уже без той рваности, от которой хочется прислушиваться между вдохами.       Слизнорт закрепил повязку, поправил её так, чтобы не давить на рёбра, и только после этого поднял глаза на Драко.       — Запомните главное, мистер Малфой, — сказал он ровно. — Это не “неудачное исцеление”. Это магическое отравление последствиями. Тёмные заклятия такого уровня оставляют в теле остаточную проклятую магию. Она цепляется — и исцеление соскальзывает.       Драко заставил себя говорить спокойно:       — Это… лечится?       Слизнорт убрал флаконы обратно в сумку — движение было деловым, но пауза в нём выдала честность.       — Это сдерживается, — сказал он. — А дальше — зависит от того, насколько глубоко это уже в ней сидит.       Но сейчас мне нужны условия.       Он поднял ладонь, перечисляя чётко, почти как инструкцию на уроке:       — Сутки без боевой магии. Никакой разрушительной и тёмной магии, чтобы там ни было. Никаких попыток “сшить” себя чарами по десять раз подряд. Если ей нужно снять боль — зелье. Если ей нужно подняться — помощь. Если ей нужно доказать, что она может — пусть доказывает потом.       Он посмотрел на Гермиону и добавил тише:       — Потому что в следующий раз она может очнуться… и просто не встать.       Драко кивнул медленно.       — Я оставлю зелья на три дня, — продолжил Слизнорт. — И ещё: держите в комнате полумрак и тишину.       И пусть ваши домовые перестанут хлопать рядом с её головой каждые две секунды — она и так воюет внутри себя.       Слизнорт задержал взгляд на Гермионе, и на мгновение в нём появилось то самое — тёплое, почти отцовское, которое он обычно прятал за клубами избранных.       — Она была одной из моих любимых учениц, — сказал он тихо. — Не потому что старалась понравиться. Она никогда не старалась.       А потому что… такие, как она, редкость.       Он щёлкнул сумкой, закрывая её.       — Если очнётся и начнёт спорить — не спорьте. Просто удержите. И не давайте ей тянуться за палочкой.       Драко хотел ответить чем-то колким — привычно, спасаясь от благодарности. Но слова не пришли.       Слизнорт уже направлялся к двери. На пороге остановился, обернулся — и сказал почти по-человечески:       — Держитесь, мисс Грейнджер.       И вышел, уводимый Кикимером.       Драко остался в спальне, и дом снова опустил на них свою тяжёлую тишину.       Домовики двигались теперь без звука, как тени. Драко велел им уйти, и они исчезли, оставив только воду и зелья на тумбе.       Гермиона лежала бледная, но дыхание стало ровнее. Повязка больше не сочилась — пока.       Драко сел рядом. Несколько секунд просто смотрел, будто проверял: она не исчезла между вдохом и выдохом.       Её пальцы дрогнули.       Потом сильнее — как будто рука искала опору. Гермиона нахмурилась, словно боль догнала её даже во сне, губы приоткрылись.       Она не открыла глаза сразу — сначала вдохнула, коротко и зло, как будто даже воздух был врагом.       Драко поднёс к её губам воду.       — Пей, — сказал он ровно.       Она сделала маленький глоток. Второй. С трудом сглотнула — и только тогда приоткрыла глаза. Взгляд был мутный, не фокусирующийся, но в нём уже жило узнаваемое: не командуй мной.       Её глаза скользнули к тумбе — к флаконам.       Гермиона чуть прищурилась. Узнала запах даже сквозь слабость: железо, горечь трав.       — …кровевосполняющее… — выдохнула она едва слышно, скорее констатацией, чем вопросом.       Драко не ответил. Просто снова поднёс воду.       Гермиона сделала ещё один глоток и наконец выдавила:       — …кто…       Вот тогда Драко ответил. Не объясняясь, не оправдываясь — просто фактом.       — Слизнорт.       Её веки дрогнули. На секунду по лицу прошла странная тень — раздражение, стыд, злость на собственную слабость, и где-то глубже, очень глубоко — короткое, почти детское узнавание имени, которое когда-то означало безопасность в классе зелий.       Она вдохнула — и попыталась приподняться.       Тело ответило сразу: тупая боль в боку и тяжёлый спазм под рёбрами. Гермиона замерла, сжав простыню. Лоб покрылся холодной испариной.       Драко не дал ей встать — просто положил ладонь на её плечо, удерживая.       — Не сейчас.       Гермиона зло посмотрела на него, но сил на колкость не хватило. Она перевела взгляд на повязку, как на личное оскорбление.       — …не держится… — прошептала она, и в этом было больше ярости, чем в крике.       Она потянулась пальцами к палочке — рефлексом, упрямством, привычкой решать всё силой.       Драко перехватил её руку до палочки. Не грубо. Но железно.       — Слизнорт сказал: попробуешь “зажать” это чарами — станет хуже.       Гермиона дёрнулась, но тут же замерла: новое движение отозвалось болью так, будто тело мстило за попытку сопротивления.       Она закрыла глаза на секунду. Вдохнула медленно. Сдержанно. А потом снова открыла — и в её взгляде появилась не паника и не слабость.       Холодная ясность. Как будто внутри неё щёлкнула новая мысль: это не мракоборцы сейчас ломают её.       Это делает след, который она сама на себе оставила.       Гермиона посмотрела на свою ладонь — на тонкий след крови, который всё равно проступал сквозь чистоту.       И тихо, почти беззвучно, сказала — не Драко, не дому, не миру:       — …значит, это… остаётся.       Драко не ответил.       За окном ночь стояла плотной стеной. Дом на площади Гриммо слушал, как её дыхание выравнивается — и как в тишине рождается новая, опасная решимость.       Не “я сильнее всех”.       А “я найду, что делать с этим”.       И это было страшнее.