Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Дом на площади Гриммо ночью всегда казался живым — не тёплой жизнью, а той, что дышит под землёй и не любит чужаков.       Гермиона сидела на краю узкой кровати, спиной к стене, и пыталась сделать вид, что всё в порядке. Это было её любимое заклятие — не произнесённое, но многократно отработанное: держать лицо, пока внутри всё рвётся.       Тьма за окном стояла сплошной массой. Шторы не пропускали свет, но не могли остановить ощущение — будто улица смотрит сюда, будто город знает, где она прячется, и просто ждёт, когда она ослабнет.       Она сжала пальцы в кулак и тут же отпустила. Дрожь была мелкой, раздражающей, унизительной. Не от страха.       От расплаты.       Слизнортовы пузырьки лежали на комоде — маленькая армия стекла и печатей. Их оставалось меньше, чем ей нравилось признавать. У каждого из них был запах: в одном — горькая зелень, в другом — сладкое тепло, в третьем — металл и дым. Гермиона знала этот набор почти наизусть: что гасит боль быстрее, что держит сознание, что позволяет телу не развалиться после того, как магия рвёт её изнутри.       Она ненавидела это знание.       Ненавидела зависимость.       Но ещё больше ненавидела момент, когда пропускаешь время — когда зелье нужно уже сейчас, а ты пытаешься доказать себе, что можешь без него.       Можешь?       Внутри что-то тихо, почти насмешливо шевельнулось: холодное, уверенное, как нож в ножнах.       Можешь. Просто заплатишь дороже.       И где-то глубже — едва слышно, будто сквозь воду — что-то другое, старое, человеческое:       Не надо… пожалуйста…       Гермиона стиснула зубы так, что заболела челюсть, и поднялась.       Она прошла по комнате медленно, касаясь пальцами стены. Камень был холодным, но стабильным. Он не спорил, не осуждал, не требовал объяснений. Камень был честнее людей.       На столе лежал её бездонный мешочек. Она достала его, развязала — и на мгновение мир сузился до двух половинок, лежащих в ладони, как сломанная кость.       Бузинная палочка.       Точнее — то, что от неё осталось: две части, слишком лёгкие для легенды, слишком безмолвные для власти. Гермиона держала их осторожно, но не нежно. Нежность была роскошью.       Она закрыла глаза, пытаясь уловить хоть что-то — отклик, шёпот, пульс артефакта.       Отклика почти не было.       Лишь странное ощущение пустоты, как если бы палочка была дверью — и кто-то закрыл её изнутри.       Гермиона выдохнула сквозь зубы.       — Исправлю, — сказала она вслух, и в этих двух слогах было больше угрозы, чем обещания.       В памяти вспыхнуло другое — его руки, горячие и жёсткие, как кандалы, и то, как она сама впускала их, чтобы сломать в себе избыток напряжения. Как будто она позволила себе падение — и вместо того, чтобы разбиться, врезалась в него и выжила.       Она резко открыла глаза и отрезала воспоминание, как лишнюю кожу.       Тут дом будто вздрогнул.       Не громко. Не явно. Скорее — на уровне кожи: волоски на руках поднялись, и воздух на мгновение стал плотнее. Где-то в глубине коридора едва слышно щёлкнуло — не шаг и не скрип, а тонкая нота чужого вмешательства.       Кто-то нащупывал.       Гермиона подняла голову.       Тьма внутри неё мгновенно стала собранной. Холодной. Точной. Она не потянулась за палочкой. Гермиона подняла свободную руку — голую, без дерева и посредников — и пальцами сделала короткое движение, будто подбирая невидимую нить.       Чары в комнате дрогнули, как натянутая струна.       Её безпалочковая магия послушалась — и это было одновременно сладко и страшно. Будто тело само вспоминало, каково это — командовать миром напрямую.       Вот так, — удовлетворённо прошептало тёмное внутри.       И тут — хлопок.       Кикимер возник у двери, кривя рот так, будто мир опять сделал что-то личное против него.       — Грязь… — начал он привычно.       Но Гермиона даже не посмотрела на него.       Она смотрела в коридор, туда, где воздух был не таким.       Кикимер замер на полуслове.       — Малфой… — выдавил он, будто проглотил кость. — Малфой в доме Блэков...с грязнокровкой.       И снова — щёлкнул воздух.       Шаг.       Драко вошёл в комнату так, как входят в чужую драку: спокойно, уверенно, с ледяным достоинством, которое люди принимают за бесстрашие. На нём были перчатки, плащ, и узкая сумка на плече — слишком простая для Малфоя, слишком правильная для человека, который не собирается жить дальше по правилам приличий.       Он не посмотрел на Гермиону сразу.       Он посмотрел на стены.       На углы.       На воздух.       Палочка в его руке сделала ленивый полукруг.       Чары комнаты откликнулись коротким дрожанием — как будто их коснулась чужая, очень опытная рука.       — Здесь уже не укрытие, — сказал он негромко. — Здесь приманка.       Гермиона прищурилась.       — Ты пришёл сообщить мне очевидное?       Драко наконец повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу — по бледности, по тени под глазами, по капле крови, которую она не успела стереть до конца.       Он не улыбнулся. Не сразу.       Сначала в его взгляде промелькнуло то, что он обычно прячет под ядом: короткая, почти звериная оценка слабости… и мгновенное решение, что слабость — его территория.       — Очевидное тоже убивает, если игнорировать, — произнёс он.       Он сделал шаг ближе — слишком близко для «разговора», и Гермиона ощутила, как тело отзывается на его присутствие: не слабостью, а вспышкой памяти. Его запах — чистая ткань, холодный воздух, металл опасности.       — Не подходи, — сказала она ровно.       — Ты говоришь это так, будто я уже не был ближе, — тихо бросил он.       Слова были как пощёчина — и именно поэтому сработали.       Гермиона почти улыбнулась — не губами, а глазами: жестоко и коротко.       — В прошлый раз это была ошибка.       Драко наклонился чуть ближе, почти у самого её дыхания.       — Тогда перестань повторять ошибки, — сказал он, и голос стал ниже. — Тебя от них… штормит.       Она хотела ответить, но боль ударила под ребром, резкая, как крюк. Гермиона не позволила себе согнуться. Только дыхание на секунду стало короче.       Драко заметил.       Конечно заметил.       Его рука поднялась — быстро, уверенно — и он не спросил. Он просто большим пальцем стёр тёплую каплю крови под её носом, как будто имел на это право.       Гермиона замерла.       Внутри светлая часть взвизгнула: убери руки, это унижение.       Тёмная часть ответила холодно: пусть. он видит. пусть знает цену.       — Не смей, — прошипела Гермиона.       Драко смотрел на её кровь на своём пальце секунду дольше, чем нужно. Потом медленно вытер палец о свою перчатку.       — Я смею, — сказал он. — Потому что ты всё ещё здесь. И всё ещё — моя проблема.       — Я не… твоя.       Он усмехнулся одним уголком губ.       — Врёшь хуже, когда тебе больно.       Гермиона сжала пальцы. В воздухе дрогнули чары — будто она уже собиралась поднять руку и сорвать с него кожу вместе с высокомерием.       Но Драко сделал то, от чего у неё внутри всё взвилось ещё сильнее.       Он взял её за запястье.       Не грубо — точно. Так, как фиксируют оружие. И под этой точностью было нечто более мерзкое: спокойная уверенность, что она может сопротивляться словами, но физически — сейчас — он сильнее.       — Отпусти, — сказала она ледяно.       — Не отпущу, пока ты не перестанешь дрожать, — ответил он таким тоном, будто вопрос уже закрыт.       — Я не дрожу.       — Тогда почему твоя рука пытается сбежать от тебя? — тихо бросил он.       Это было слишком метко.       Гермиона дернулась — и он удержал. Лёгкое усилие пальцев, короткое сжатие. Не боль — напоминание: ты сейчас под контролем.       Она ненавидела… и почему-то — где-то на дне — чувствовала, как от этого контрольного жеста тьма внутри становится спокойнее. Будто ей нравится, когда кто-то удерживает её, пока она сама держится на честном слове.       Драко достал из кармана потемневший сикль. На ребре едва шевелилась вязь чар — монета жила, как маленький зверёк.       — Портключ, — сказал он. — Без вопросов.       Гермиона нахмурилась.       — Я могу трансгрессировать.       Она произнесла это так, будто этой фразой можно отменить физиологию.       И тут же попыталась собрать магию внутри.       Ответ был мгновенным: не послушание — расплата.       В груди сжало, будто ремнём. В висках стукнуло. Мир на секунду стал слишком резким. К горлу подступила тошнота, и под носом выступила вторая капля.       Гермиона стёрла её одним движением — злым, быстрым.       Драко молчал.       Но не отпустил её запястье.       Он потянул её ближе на полшага — так, будто она не сама решила подойти. Так, будто он переставил её в пространстве, как фигуру.       — Ты будешь спорить, пока не упадёшь, — сказал он. — А я не собираюсь вновь и вновь поднимать тебя с пола этого дома. Слишком… символично.       — Это угроза? — спросила Гермиона.       — Это забота, — ответил он и улыбнулся так, что слово стало грязным.       Гермиона вскинула подбородок.       — По твоим правилам.       — Конечно по моим, — сказал Драко. — Когда ты не в состоянии держать свои.       Его рука на секунду переместилась — с запястья на её ладонь, сжала пальцы вокруг монеты. Он сделал это так, будто вкладывал ей оружие… или поводок.       — На счёт три.       — Я не ребёнок, — прошипела Гермиона.       — Нет, — согласился он. — Ты хуже. Ты взрослая, которая уверена, что бессмертна.       Он наклонился ближе, и его голос стал совсем тихим:       — Раз.       Гермиона почувствовала его дыхание у виска — раздражающе близко.       — Два.       Его ладонь на её пальцах стала чуть крепче.       — Три.       Пространство рвануло.       Холод, как вода из колодца. Гермиону будто потянуло за кости наружу. Она удержала лицо — удержала молчание — но тело выгнулось, и старые шрамы вспыхнули разом, как если бы по ним провели ножом изнутри.       Её дыхание сорвалось.       И она почувствовала его руку у себя на талии — крепко, слишком уверенно, слишком собственнически. Он держал её так, как держат то, что не отпустят.       Тьма сомкнулась вокруг на секунду.       И тут же разжалась.       Они вывалились в тесное помещение с запахом пыли, высохших трав и старого дерева. На окнах — плотные шторы. Мебель — дешёвая и аккуратная, как у места, которое существует не для жизни, а для исчезновения.       Гермиона сделала вдох — и впервые за последние минуты воздух вошёл без ножа в грудь.       Драко отпустил её не сразу.       Он держал её ещё секунду — и эта секунда была не про безопасность. Она была про право.       — Отпусти, — сказала она.       — Сядь, — ответил он.       Она моргнула.       — Что?       — Сядь, Гермиона. — Он произнёс её имя ровно и так, будто это команда для тела, а не просьба для разума.       Это взбесило её.       И всё же… она почувствовала, как ноги стали ватными.       Гермиона сделала шаг к стулу — и он не дал ей упасть, подхватив под локоть. Слишком уверенно. Слишком привычно. Как будто уже знал вес её слабости.       — Я могу сама, — процедила она.       — Конечно, — сказал Драко. — Только почему-то всё время оказываешься в моих руках.       Она резко обернулась — и на секунду их лица оказались так близко, что она увидела в его глазах не только язвительность.       Там было влечение.       Тёмное.       Токсичное.       Такое, которое не просит взаимности — оно берёт, если его не остановить.       Гермиона ненавидела, что это ей знакомо.       Драко снял перчатку — медленно, специально, будто раздевается не ради удобства, а ради эффекта. Голая ладонь — тёплая, живая — легла ей на подбородок.       Он поднял её лицо, заставляя смотреть.       Не больно. Но унизительно точно.       — Кровь, — сказал он. — Ты опять.       Гермиона дёрнулась, пытаясь уйти от прикосновения.       Он не дал.       — Не дёргайся, — тихо сказал Драко. — Не заставляй меня держать тебя сильнее.       В горле у неё сжалось — от злости… и от того, насколько это звучало как угроза и обещание одновременно.       — Ты забываешься, Малфой.       — Я как раз всё помню, — ответил он и отпустил её только тогда, когда увидел, что она сидит ровно и не падает.       Он открыл сумку.       Внутри были бинты, чистая ткань, пузырьки, свёртки. Всё было разложено так, будто он готовился не к ночёвке, а к осаде.       — Это временно, — бросил он, проводя палочкой по дверной раме. — Ночь. Может, две. Перевалка.       — Перевалка? — переспросила Гермиона, презирая слово.       — Место, через которое проходят. Где не остаются. Где тебя не ищут, потому что никто не думает, что ты согласишься на “временное”, — сказал он, не оборачиваясь.       Гермиона хотела съязвить, но боль снова дала о себе знать тупой волной.       Драко, будто услышал её беззвучное поражение, вынул пузырёк и протянул.       — Пей.       — Нет.       Он даже не поднял голос.       Он просто подошёл ближе — и поставил пузырёк ей к губам сам.       Гермиона застыла.       — Ты…       — Либо ты пьёшь, либо я вливаю, — произнёс Драко так спокойно, что это стало страшнее крика. — И мне, поверь, не проблема держать тебя.       Гермиона сверкнула глазами.       — Попробуй.       — Я уже пробовал, — ответил он, и в голосе промелькнуло слишком живое. — И ты не жаловалась.       Это ударило точно в то место, где память ещё была горячей.       Гермиона выхватила пузырёк, выпила одним глотком — словно плюнула.       Горло обожгло. Внутри стало холодно.       Потом — чуть легче.       Не чудо. Но отсрочка.       Она не позволила себе выдохнуть с облегчением — только плечи опустились на миллиметр, едва заметно.       Драко увидел и это.       — Прекрасно, — сказал он. — Живи дальше.       Она подняла на него взгляд.       — Ты говоришь так, будто решаешь, жить мне или нет.       Драко наклонился ближе.       — Иногда да, — произнёс он тихо. — Потому что ты слишком занята тем, чтобы доказывать, что не нуждаешься ни в ком. Даже в собственном теле.       Её пальцы сжались на подлокотнике.       Чтобы не сорваться, Гермиона подняла свободную руку — голую — и коротким движением пальцев заставила свечу на столе вспыхнуть.       Без палочки.       Без слов.       Огонь взлетел резко, слишком ярко.       Драко посмотрел на её руку.       Потом — на её лицо.       И что-то в его взгляде стало опаснее.       — Вот это мне нравится, — прошептал он. — Когда ты перестаёшь просить мир. И начинаешь брать.       Гермиона резко поднялась — слишком резко.       Мир качнулся, но она удержалась, злой волей приколотив себя к полу.       Она схватила Драко за воротник и притянула к себе.       Не мягко. Не нежно. Как захват.       — Не думай, что ты меня контролируешь, — сказала она низко.       — Я не контролирую, — ответил он, и в улыбке было что-то хищное. — Я просто рядом, когда ты трещишь.       Эти слова — про трещины — попали туда, где она не хотела признавать правду.       И Гермиона сделала единственное, что позволяло не отвечать.       Она поцеловала его.       Резко.       Жёстко.       Как нападение.       Её ладонь на секунду поднялась к его шее — пальцы впились в кожу, будто ей нужно было удержать не его, а себя.       Драко замер на миг, будто удивился… а потом ответил так же опасно: одной рукой перехватил её талию, другой — чуть сильнее, чем нужно — удержал её запястье.       Не чтобы остановить.       Чтобы обозначить границу: я тебя держу.       Гермиона отстранилась первой.       Глаза блестели — не от слёз. От напряжения.       — Это ничего не значит, — выдохнула она.       — Конечно, — лениво сказал Драко. — Именно поэтому ты снова побледнела.       Она ненавидела, что он заметил.       Драко отступил на шаг, как будто поцелуй был просто элементом сделки.       И снова стал деловым.       — Я достал часть ингредиентов, — сказал он, разворачивая один из свёртков. — Для зелий. И кое-что — на будущую неделю.       — Не для меня, — холодно отрезала Гермиона. — Для дела.       Драко усмехнулся.       — Ты можешь назвать это как угодно. Но ты пьёшь это — своим ртом. И падаешь — своим телом.       Он поднял взгляд и добавил мягко-ядовито:       — И если ты хочешь оставаться страшной, тебе придётся позволить мне быть полезным.       Гермиона посмотрела на стол — на бинты.       — Я не просила бинтов.       — Ты кровишь, — сказал Драко. — Это достаточно похоже на просьбу.       Он подошёл ближе и без разрешения взял край ткани её одежды у ребра — там, где боль была сильнее. Не дёрнул, но обозначил: я сейчас посмотрю.       Гермиона резко перехватила его руку.       — Не лезь.       Драко не вырвал руку.       Он просто посмотрел ей в глаза — прямо, без улыбки.       — Лезу, — сказал он. — Потому что ты не умеешь останавливаться.       Пауза.       И почти шёпотом, так, что это прозвучало как честность, которой он не заслуживал:       — А мне нужно, чтобы ты вернулась.       Гермиона замерла на секунду.       Эта фраза не была «любовью». Она была присвоением будущего.       Драко мягко — слишком уверенно — вытащил руку из её захвата и продолжил, будто её сопротивление уже учтено и преодолено.       Он быстро и профессионально сделал повязку — не как целитель, а как человек, который видел боль слишком близко.       Когда он завязал узел, его пальцы задержались на её коже лишнюю секунду.       Гермиона почувствовала это — и ненавидела, что её тело отозвалось.       — Довольна? — спросил он, не поднимая взгляда.       — Нет.       — Отлично. Значит, ты ещё жива.       Он поднялся и достал свёрток с зельями.       — Они не бесконечны, — сказал Драко. — И ты это знаешь.       Гермиона посмотрела на пузырьки.       — Значит, мне нужны новые ингредиенты.       — Значит, тебе нужен я, — спокойно поправил он.       Она медленно подняла взгляд.       — Не переоценивай себя.       Драко наклонился ближе, и его голос стал почти интимным:       — Ты недооцениваешь, насколько удобно иметь рядом человека, который не задаёт морализаторских вопросов… и всё равно тебя держит.       Гермиона стиснула зубы.       — Я не нуждаюсь…       Драко перебил мягко, но без шанса спорить:       — Ты уже нуждаешься. Просто ненавидишь себя за это.       Тишина повисла тяжело.       Гермиона резко отвела взгляд и достала из мешочка две половинки Бузинной палочки.       Положила их на стол.       Символ. Решение. Одержимость.       — Я восстановлю её, — сказала она. — И тогда мне не придётся выжимать магию из собственного тела.       Драко посмотрел на палочку — и в его глазах мелькнуло то, что она давно в нём узнаёт: радость от чужого падения, потому что падение делает его не хуже.       — Ты станешь сильнее, — произнёс он.       — Я и так сильна.       — Нет, — сказал он спокойно. — Ты станешь… безнаказаннее.       Эта фраза была как ключ.       Гермиона почувствовала, как тёмное внутри удовлетворённо шевельнулось.       А где-то глубже — человеческое — вздрогнуло и затихло.       Драко подошёл ближе и, не касаясь, сказал почти в ухо:       — Завтра ты выпьешь вторую дозу. Потом мы достанем тебе всё, что нужно. И ты перестанешь падать на колени от расплаты… хотя, — он сделал паузу, и голос стал темнее,— иногда это… идёт тебе.       Гермиона резко обернулась.       — Следи за языком.       — Следить за языком — это для тех, кто боится, — ответил Драко. — А ты уже давно не боишься.       Она хотела ударить его словом — но вместо этого почувствовала, как тело снова даёт короткий укол: зелье работало, но не отменяло цену.       Гермиона закрыла глаза на секунду.       Выдохнула.       И произнесла так, чтобы это звучало не слабостью, а контролем:       — Я просто выбираю, когда показать трещины.       Драко кивнул, будто это его устраивало.       И уже у двери, обернувшись, добавил — спокойно, будто между прочим:       — А я выбираю, чтобы ты не умерла, пока не сделаешь что-то, ради чего превратилась в ту, кто ты сейчас.       Он вышел.       Тишина сомкнулась.       Гермиона осталась одна в комнате без имени, в месте-перевалке, где не живут — только проходят. Она подняла голую руку и заставила свечу на столе вспыхнуть снова — чуть тише, чем прежде.       Пламя дрогнуло.       Её тело ответило тонкой дрожью.       Цена.       Она посмотрела на свои пальцы — на руку, которая уже умела колдовать без палочки, как будто дерево стало лишним.       И впервые за долгое время поймала себя на мысли, от которой одновременно стало мерзко и сладко: опаснее всего не то, что Драко рядом.       Опаснее — что иногда ей хочется, чтобы он держал.