Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Ночь в Хогвартсе не была тишиной — она была запретом.       Гермиона под мантией-невидимкой двигалась так осторожно, что сама боялась лишний раз вдохнуть. Каждый выдох отзывался болью в боку — тупой, вязкой, будто внутри её кто-то медленно тянул узел. Она шла, опираясь ладонью о стену, и холод камня казался почти милосердием: он помогал не упасть.       Ей не хватало зелий. Она знала это по дрожи — не в пальцах, глубже, в самых костях. По тому, как темнело в глазах, стоило остановиться. По тому, как тёплая кровь снова и снова пыталась прорваться из носа, и ей приходилось вытирать её рукавом, не позволяя себе ни раздражения, ни слабости.       Только цель, — шептала внутри тёмная часть.       Только не здесь, — молчала светлая.       Светлая не спорила. Она делала хуже: подкидывала обрывки воспоминаний — как заноза под ноготь. Гриффиндорская башня. Смеющийся Гарри. Джинни, которая однажды держала её за руку так естественно, будто это всегда было её место.       Гермиона сжала зубы, ускоряя шаг.       Если дать этому подняться — она не выйдет отсюда.       Вдалеке послышались шаги патруля — двое, возможно трое. Не учителя: тяжёлые, собранные, «служебные». Замок уже был насторожен после последних ночей.       Гермиона прижалась к нише между доспехами. Металл доспехов пах старой ржавчиной и чужими войнами. Под мантией она подняла свободную руку — голую, белую — и одним движением провела воздух перед собой, словно закрывая страницу.       Магия откликнулась… но с задержкой.       Сначала — как будто не слушалась. Потом всё-таки легла тонким слоем, размазывая её присутствие, объясняя замку: не враг. Ей пришлось вложить больше, чем следовало бы.       И это «больше» тут же ударило расплатой: боль в боку вспыхнула так резко, что она на мгновение потеряла опору. Чёрные точки посыпались по краям зрения. Гермиона упёрлась лбом в холодный камень, пережидая волну, и только потом позволила себе сделать ещё один шаг.       Патруль прошёл мимо — голоса приглушённые, напряжённые.       Один сказал, что «у границы замка нашли следы» — и второй ответил, что «после сегодняшней ночи никому не доверяют».       Гермиона не двинулась, пока шаги не исчезли.       Потом — медленно, почти зло — продолжила путь вверх.       Горгулья у входа в кабинет директора не спала.       Она караулила так, как караулит приговор: без эмоций, без усталости.       Гермиона остановилась перед ней. Под мантией сердце стучало тяжело, неровно. Ей хотелось просто поднять палочку и раздвинуть камень силой.       Но она уже знала: здесь сила — не ключ.       Она подняла свободную руку. Пальцы дрогнули, и это разозлило её сильнее боли. Она повторила движение — точнее. Ещё раз — строже. Магия пошла… и тут же наткнулась на сопротивление, как на стекло.       Горгулья не сдвинулась.       Гермиона усилила — не словами, жестом: ладонь резко сжалась в кулак, как приказ.       Сопротивление ответило.       Не ударом — откатом. В ней будто щёлкнуло что-то внутри: старые шрамы отозвались одновременно, как струны, а грудь сжало так, что воздух стал редким. Она едва удержалась на ногах, потому что колени подломились.       На секунду ей показалось, что она сейчас упадёт прямо тут — на ступенях, под мантией, и её найдут утром как тень, которой не хватило дыхания.       Тёмная часть внутри хищно подтолкнула: сломай.       Светлая — вспыхнула болью, как ожог: не смей.       И вот это раздвоение было хуже всего. Оно рвало её не на эмоции — на механические движения. На то, что должно быть единым.       Гермиона медленно выпрямилась, стёрла кровь из-под носа одним сухим движением, будто убирала чужую грязь.       Потом сделала то, что было унизительно.       Она — почти незаметно — выдохнула и позволила себе вспомнить не цель. Не ритуал. Не власть.       А лицо.       Джинни — живую.       Её голос. Её тепло. То, как она однажды сказала «пожалуйста» — и это было сильнее любого заклятия.       Гермиона почувствовала, как горло сжимается, и это чувство она ненавидела. Но именно в эту секунду сопротивление перед горгульей ослабло.       Каменная морда чуть сдвинулась, словно замок — против воли — признал: в тебе ещё что-то осталось.       Лестница показалась, разворачиваясь медленно, как открывающаяся рана.       Гермиона шагнула на неё — и в тот же миг боль снова ударила в бок, заставив её на мгновение вцепиться в перила.       Она поднялась.       Каждый виток давался тяжелее предыдущего.       На середине пути её накрыло так, что зрение поплыло. Она остановилась, прислонившись к стене. Тёплая кровь капнула на камень и исчезла под мантией. Гермиона проглотила железный привкус во рту и заставила себя идти дальше.       Время.       У неё оставалось только оно — и оно кончалось.       Кабинет директора встретил её холодом.       Камин был мёртв. Полумрак лежал на столах, на приборах, на стекле витрин. Портреты бывших директоров «спали», но Гермиона чувствовала: они не спят. Они терпят.       Она сняла мантию. На секунду — не ради гордости. Просто потому, что здесь мантия была слишком чужой, слишком «его». Гарри — в каждом её сгибе, в каждом невидимом шве.       Это едва не сорвало ей дыхание.       Она подошла к насесту у камина. Пусто. Только тонкий слой пепла, аккуратно собранный так, будто кто-то здесь когда-то заботился даже о пепле.       Гермиона достала фиалу, поставила под насест и подняла палочку.       Первый жест — точный.       Второй — сильнее.       Третий — резкий.       Ничего.       Она попыталась иначе: свободной рукой — без палочки — она «подцепила» воздух, как подцепляют ткань, и потянула вниз, заставляя пространство стать плотнее, как ловушка для капли.       Сначала показалось, что получилось: воздух дрогнул, пепел шевельнулся.       И тут откат ударил так, что она вцепилась в край стола. Внутри будто провели раскалённой проволокой. Боль не имела «места» — она была везде, как расплата за сам факт попытки.       Гермиона прижала ладонь к боку — и увидела, что на пальцах снова кровь. Больше, чем было раньше.       Её лицо стало белее. Даже губы.       Она злилась не на феникса.       Она злилась на то, что её тело больше не подчиняется.       — Дай… — выдохнула она, почти не произнося слова. И сама же ненавидела себя за просьбу.       Кабинет ответил не голосом.       Он ответил памятью.       Воздух стал плотнее, как вода. И в этой воде поплыли образы — не как картинки, а как прикосновения.       Хогвартс. Большой зал. Рождество. Снег за окнами.       Джинни, которая смеётся — и в этом смехе всё ещё есть жизнь, которой уже нет.       Гермиона пошатнулась.       Секунда — и она уже не в кабинете, а там, где её душа когда-то была цельной. Это «там» ударило по ней сильнее любого заклятия.       Она резко закрыла глаза, пытаясь вытолкнуть видение.       Но следующее было хуже.       Её собственные руки — в её собственной памяти — и Джинни, которая говорит «Гермиона», и в этом имени нет страха. Только любовь.       И потом — пустота.       Провал.       Она всхлипнула — беззвучно, как человек, который не имеет права на звук.       Палочка выпала из пальцев на ковёр.       Гермиона опустилась на колени — не по желанию, по необходимости. Колени сами отказались держать. Голова закружилась, и она поймала себя на том, что ладонями закрывает лицо, как тогда, когда ещё была способна плакать без ненависти к себе.       На секунду боль в теле исчезла.       Потому что сердце стало тяжелее.       И в этой секунде — тонкой, почти невыносимой — по кабинету прошла песня.       Не звук.       А вибрация, которая напоминает: свет существует даже тогда, когда ты от него отвернулся.       Из пепла у камина поднялось золото.       Фоукс не появился «как персонаж». Он возник как присутствие, как огонь, который не сжигает — а видит.       Гермиона подняла голову.       Её глаза были сухими. Но в них было что-то хуже слёз — пустота, в которой утонула прежняя она.       Феникс смотрел на неё долго.       И Гермиона впервые за долгое время не приказала. Не потребовала.       Она просто стояла на коленях — бледная, с кровью на пальцах, с разорванной внутри тишиной — и это было унизительно. И это было правдой.       Она попробовала выпрямиться — и едва не упала снова. В глазах потемнело. В ушах зазвенело.       Фоукс наклонил голову.       И тогда — медленно, как решение, которое нельзя вырвать силой — из света отделилась одна-единственная капля.       Гермиона резко вскинула фиалу.       Но рука дрожала. В последний момент пальцы не послушались, и стекло едва не ушло в сторону.       Она выругалась про себя — не словами, а яростью, которая вспыхнула и тут же погасла, потому что сил не было даже на злость.       Капля падала.       Время сузилось до неё.       Гермиона сделала короткий жест рукой — голой — будто «подтолкнула» воздух, направляя каплю, как направляют нож в цель.       Магия послушалась… и тут же ударила расплатой.       У неё из носа хлынула кровь. Не капля — струйка. Она проглотила металлический вкус и чуть не задохнулась. Плечи дёрнулись от кашля.       Но капля всё-таки упала в фиалу.       Вспыхнула внутри мягким золотом.       Гермиона закупорила её мгновенно, почти судорожно, будто боялась, что свет передумает и уйдёт обратно.       Фоукс смотрел ещё секунду — и в этом взгляде было не прощение. Скорее печаль: ты могла бы быть другой. Но ты выбрала это.       Песня угасла.       Огонь растворился в пепле.       А Гермиона осталась на коленях, тяжело дыша, с кровью на губах, с дрожью в пальцах — и с одной фиалой света в мешочке.       Она поднялась, держась за край стола. Мир качался. Ей пришлось закрыть глаза и досчитать до трёх, чтобы не упасть снова.       Портреты не шевелились.       Но ей показалось, что один из них открыл глаза — на мгновение — и тут же закрыл, как человек, который не хочет быть свидетелем.       Гермиона накинула мантию-невидимку, пряча не только себя — но и своё состояние. Она сделала шаг к двери — и тут боль снова ударила в бок так резко, что она едва не вскрикнула. Вместо этого она просто замерла, пережидая, пока мир перестанет расплываться.       Она вышла из кабинета уже не «как хозяйка ночи».       Она вышла как человек, который уносит добычу — и понимает, что каждая такая добыча приближает конец.       И всё равно — идёт.       Потому что теперь у неё есть слёзы феникса.       А значит, следующий шаг — уже не про желание.       Он про необходимость.       Гермиона вышла из кабинета директора не сразу.       Сначала — застыла у двери, прижав лопатку к холодному дереву, и дождалась, пока перестанет кружиться мир. Тепло фиалы в мешочке было почти невыносимым: не свет — память о свете, и она жгла ей кожу через ткань, будто спрашивала без слов: что ты сделаешь со мной дальше?       Из носа снова потекла кровь. Гермиона вытерла её тыльной стороной ладони — резко, почти зло — и заставила себя вдохнуть глубже.       Вдох не получился.       Грудь сжало, как ремнём. На секунду её накрыла тьма, и в ней шевельнулось постыдное, человеческое: страх, что в этот раз она действительно не дойдёт.       Тёмная часть внутри подтолкнула коротко, холодно: двигайся.       И Гермиона двинулась.       Мантия-невидимка легла ей на плечи, как приговор, который она украла не только у Гарри, но у самой судьбы. И вместе с ней пришло облегчение — неприятное, почти унизительное: ей не нужно было колдовать, чтобы исчезнуть. Не нужно было держать на себе слоистую иллюзию, подпитывая её своим телом. Просто — ткань, древняя, тихая, и замок переставал видеть её глазами.       Ей нужно было только не дать замку услышать её боль.       Винтовая лестница вниз казалась бесконечной. На каждом витке колено подрагивало, и один раз она едва не споткнулась, цепляясь пальцами за каменный выступ. Камень был ледяным и мокрым, как будто в нём хранилась вся сырость ночи.       Она сглотнула кровь и заставила себя идти дальше.       Внизу, у горгульи, воздух был уже другим — не кабинетным, не «директорским», а коридорным: с привкусом пыли, воска и старых шагов. И там же впервые стало по-настоящему опасно.       Где-то справа звучали голоса.       Не ученики. Не призраки.       Дежурный патруль.       Гермиона прижалась к стене, превращаясь в тень среди теней. Мантия скрывала её, но не могла скрыть того, что в ней происходило: сердце билось слишком громко, будто надеялось выдать её через камень; кровь на губе стала солонее; в боку пульсировала тупая боль, похожая на медленный пожар.       — …после вчерашнего приказ — не оставлять этажи без обхода, — произнёс мужской голос.       — И если портреты снова заговорят — сразу докладывать директору и Кингсли, — ответил второй. Сдержанно. Натянуто.       Гермиона стиснула зубы.       Портреты.       Она не видела их лиц под мантией, но чувствовала — они смотрят. Не глазами: памятью. Суждением. Тем самым старым, хогвартским: ты могла бы быть лучше.       Шаги приближались.       Гермиона задержала дыхание.       И именно это её спасло: под мантией она могла просто стоять. Не держать заклятие, не подкармливать его собой, не платить за каждую секунду невидимости очередной судорогой в рёбрах. Стоять — и тратить силы только на то, чтобы не упасть.       Патруль прошёл рядом.       Слишком близко.       Один из них остановился, словно уловил что-то — не звук, не движение… а неправильность воздуха. Гермиона почувствовала, как напряглись мышцы на затылке.       — Здесь… пахнет кровью, — тихо сказал он.       У неё в голове мелькнуло: капля. Она могла оставить каплю. На камне. На ковре у кабинета. На лестнице.       Она не пошевелилась.       Не подняла палочку.       Не сделала ничего, что выдало бы свежую магию.       Только свободной рукой — под мантией, скрыто от любого взгляда — провела короткое, почти незаметное движение, будто смахивала пылинку с воздуха.       Кровь на губе перестала течь.       Не потому что исчезла — потому что она сжала сосуды силой воли и магии, которая уже почти не нуждалась в словах. Это стоило ей резкой вспышки боли в висках и ещё одной чёрной точки в глазах, но оно стоило меньше, чем полноценная иллюзия.       — Может, кошка Филча опять притащила крысу, — буркнул второй. — Пойдём. Нам приказано проверять двери и лестницы, а не нюхать камень.       Они двинулись дальше.       Гермиона выдохнула только тогда, когда шаги ушли за поворот.       Выдох вышел рваный.       Ей пришлось прижаться лбом к стене, пережидая дрожь, которая пробежала по всему телу. В мешочке тепло фиалы снова напомнило о себе — маленькое, золотое, чужое. И от этого было хуже: свет внутри неё отзывался болью, как если бы её тело не принимало его так же, как не принимало собственную тьму.       Время, — холодно сказала тёмная часть.       И Гермиона снова пошла.       До Выручай-комнаты она добралась не «неспешно» — упрямо.       Мантия давала ей возможность двигаться без лишней магии, но не давала сил ногам. Иногда она останавливалась в тени гобеленов, пока перед глазами переставали плавать чёрные круги. Один раз её стошнило — тихо, почти без звука, прямо в рукав мантии; она проглотила обратно унижение и вытерла губы тканью так, будто стирала доказательство.       Она ненавидела это.       Ненавидела необходимость быть телом.       У стены, где должна была появиться дверь, она остановилась и закрыла глаза. Сосредоточиться было тяжело: боль тянула внимание вниз, в бок, как якорь.       Ей пришлось заставить себя думать не о слезах феникса, не о палочке, не о крови.       А о простом:       Мне нужно место, где меня не увидят. Место, где я уйду. Сейчас.       Замок — словно колебался.       И на секунду ей показалось, что дверь не появится. Что Хогвартс, наконец, решил сказать «нет».       Светлая часть в ней дернулась — почти надеждой.       Тёмная — ответила яростью, настолько чистой, что от неё на мгновение стало легче.       Дверь появилась.       Гермиона шагнула внутрь — и сразу почувствовала, как воздух меняется: он был плотнее, как внутри закрытого сундука, и пах старым деревом, железом и чем-то знакомым, больным.       Исчезательный шкаф.       Она подхромала к нему, держась ладонью за край стола. Мантия ещё была на ней, и это снова спасло: ей не нужно было поддерживать чары, пока она собирала последние крохи сил, чтобы залезть внутрь.       Но именно тут её накрыло по-настоящему.       Колени подломились.       Она схватилась за дверцу шкафа — и рука соскользнула, потому что ладонь была влажной от крови. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается злость — не на патруль, не на замок, а на себя.       Слабая.       Она резко втянула воздух — и тут же закашлялась. Кровь снова выступила на губах.       Тёмная часть в ней требовала простого решения: сжечь боль, задавить её силой, как всегда. Но она уже знала цену. Слизнорт был прав: чем больше она давит — тем быстрее расплачивается.       И всё равно — выбора не было.       Гермиона поднялась, дрожа, как натянутая струна, и залезла в шкаф.       Дверца закрылась.       В темноте шкафа ей на миг стало почти хорошо — как в могиле: тишина, теснота, никаких взглядов. Но сразу же пришла паника тела: воздуха мало, сердце бьётся слишком громко, боль в боку рвёт дыхание.       Дыши, — приказала тёмная часть.       Живи, — прошептала светлая — так тихо, что это было хуже приказа.       Шкаф дернулся.       Мир перекосило.       На секунду её вывернуло изнутри, как ткань, и Гермиона едва удержалась, чтобы не удариться головой о стенку — она вцепилась в мантию-невидимку, прижимая её к себе, как будто эта ткань могла удержать её целиком.       Щелчок.       Дверца открылась уже в другой темноте — в узком, душном полумраке Горбин и Бэркес.       Гермиона почти вывалилась из шкафа на пол магазина, подавляя стон. Доски были пыльные, запах — горький, как от старых проклятий. Вдали, где-то за стеной, слышались ночные звуки Лютного переулка.       Она лежала секунду, прижимая ладонь к боку, и позволила себе одну слабость: не двигаться.       Мантия-невидимка ещё была на ней — и это значило, что даже здесь, в этом тёмном месте, ей не нужно тратить силу на исчезновение. Она могла собирать себя по кускам. Тянуть воздух в лёгкие. Досчитать до пяти.       Она поднялась на колени.       Кровь снова потекла из носа — тонкой струйкой.       Гермиона вытерла её рукавом мантии и спрятала фиалу со слезой феникса глубже в мешочек, будто прятала не ингредиент, а последний день своей жизни.       И только после этого — медленно, шатаясь, — двинулась к двери.       Не торопясь.       Высокомерно — внешне.       Потому что если она позволит кому-то увидеть, как ей тяжело… то это увидит и она сама.       А она больше не могла себе это позволить.