Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Гермиона вышла из шкафа так, будто её выбросило не в пространство, а в чужую, глухую реальность — в темноту, пропахшую пылью, старым лаком и тёмными чарами.       Пол под ногами качнулся.       Внутри лавки было тихо, но эта тишина не успокаивала — она давила. Где-то за стенами Горбин и Бэркес жил ночной Лютный переулок: редкие шаги, далёкий свист, шорох, как будто кто-то тащил по камню железо. Витрины блестели мутно, и даже в темноте казалось, что вещи в них не стоят — ждут.       Её повело.       Гермиона попыталась сделать вдох — и вместо воздуха в грудь будто вошла игла: резко, коротко, в самый центр. Её согнуло пополам так быстро, что она едва успела ухватиться за край шкафа. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота, а в висках, как молоты, ударила кровь.       Не сейчас.       Она зажмурилась, прижалась лбом к холодному дереву и просто переждала волну — секунду, вторую, третью, пока мир не перестал разъезжаться на части. Губы были ледяными. По позвоночнику стекал пот — не жаркий, а холодный, липкий, как знак болезни.       Гермиона выпрямилась на миллиметр — и тут же ощутила, как подкашиваются колени. Она заставила себя не рухнуть, вцепилась пальцами сильнее. Вкус во рту стал металлическим, неприятно знакомым.       Кровь.       Она провела тыльной стороной ладони по губам. Кожа осталась чистой, но вкус не исчез.       Ещё одна волна тошноты накрыла — уже медленнее, тяжелее. Гермиона сглотнула, подавляя позыв, и, чтобы не издать ни звука, прижала ладонь ко рту. Даже здесь, в этой лавке, было опасно быть громкой. Лавка слушала.       Она сделала шаг вперёд. Второй.       И поняла: если сейчас не сядет — упадёт.       Гермиона скользнула в тень между стеллажами — туда, где полки стояли так плотно, что с улицы ничего не видно было даже при открытой двери. Там, в узком проходе, она опустилась на корточки, затем — на пол. Спина упёрлась в деревянную стойку, и только тогда она позволила себе выдохнуть, дрожащий, рваный.       Снаружи снова прошли шаги.       Она замерла.       Шаги остановились у витрины — кто-то постоял, будто прислушиваясь, и ушёл. Гермиона не двинулась ещё несколько мгновений, пока не убедилась: это не сюда.       И только тогда, дрожащими пальцами, полезла в бездонный мешочек.       — Не ломайся, — прошептала она самой себе. Это было не утешение. Приказ.       Из мешочка на ладонь лёг холодный, гладкий флакон.       Зелье Слизнорта.       Небольшое. Почти жалкое на вид — и единственное, что удерживало её тело от того, чтобы окончательно отказаться.       Она встряхнула флакон — жидкость внутри медленно перекатилась. По звуку было ясно: осталось мало.       Не «в принципе мало». Не «скоро кончится». Именно так, как звучит смерть: на несколько глотков.       От этой мысли её снова повело — не физически, а изнутри. Как будто в ней что-то тонкое, светлое, едва живое, попыталось вскрикнуть: остановись. Ты не выдержишь.       Тёмная часть не вскрикнула. Она усмехнулась.       Гермиона закрутила крышку обратно и не стала пить сразу. Она вынула из мешочка вторую вещь — маленькую ампулу, завернутую в ткань. Сняла ткань.       Слёзы феникса.       Даже в темноте они казались светлее воздуха — прозрачная капля, в которой было слишком много смысла. Чистота, которая обжигает. Свет, который не утешает — судит.       Её пальцы непроизвольно дрогнули. Ампула едва не выскользнула.       Гермиона сжала её крепче, почти до боли, и спрятала обратно.       Следом — ещё несколько свёртков. Тонкая серебряная пыль в бумажном конверте. Смола бузины — густая, тёмная, пахнущая сырой древесиной. Жёсткая, почти невидимая нить — волос фестрала, чёрный, как выжженная линия. И маленькая колбочка, в которой в мутноватом свете блеснули несколько тёмно-красных капель.       Кровь Гарри Поттера.       Гермиона задержала дыхание, когда увидела её.       И в этот же миг — как удар током — в сознание ворвались чужие воспоминания: палатка, холод, бесконечные снежные дороги, их ругань, его усталые глаза, его руки, которые дрожали так же, как сейчас дрожали её.       Она моргнула резко, отгоняя картину, и снова ощутила вкус крови во рту.       Хватит.       Это не время.       Она закрыла мешочек и прижала его к груди, словно удерживая все эти вещи внутри себя, как удерживают кости, чтобы не рассыпались.       Сейчас у неё было всё.       Кроме времени.       И кроме сил.       Её тело предательски напоминало: ты не победила. Ты просто собрала инструменты, чтобы не умереть в следующий раз.       Следующая мысль пришла сразу, как нож:       Олливандер.       Если она не окажется у него сегодня — окно может закрыться.       Слишком много нитей, слишком много людей, слишком много слухов. Министерство магии уже в истерике, мракоборцы уже рвут город на части, и каждый день будет всё хуже. Оливандер мог молчать из страха. Мог молчать из гордости. Но страх — штука ненадёжная: он ломает даже самых стойких.       А старик… старик слишком хорошо знает цену Бузинной палочке. Слишком хорошо знает, что она сделает с миром, если снова оживёт.       Если он решит «предупредить» — её конец наступит раньше, чем она дойдёт до ритуала.       Гермиона медленно вдохнула. Воздух в лавке был густым и неприятным.       Её снова затошнило.       Она закрыла глаза, пережидая — и поняла: ещё немного, и она потеряет контроль прямо здесь, между проклятыми безделушками.       Гермиона открутила флакон Слизнорта.       Запах зелья был резким — травы, металл, что-то горькое и старое, как настойка, которая должна была убить болезнь, но не убивает.       Она подняла флакон к губам и сделала глоток.       Жидкость обожгла горло. На секунду показалось, что её вырвет — но через мгновение в голове стало… яснее. Звон в ушах отступил. Темнота по краям зрения ослабла.       Как будто кто-то дал ей взаймы ещё десять минут жизни.       Гермиона закрутила флакон и, не позволяя себе думать о том, сколько осталось, спрятала его обратно.       — Дальше, — сказала она себе, глухо.       Она поднялась не сразу. Сначала — на колени. Потом — на ноги, держась за полку. Пальцы оставили на дереве белые следы.       Её повело, но она удержалась.       И тут, как будто в издёвку, взгляд упал на мантию — ту самую, которую она украла.       Мантия-невидимка.       Она висела у неё на предплечье, словно обыкновенная ткань, и в этом было что-то нелепое: самый легендарный артефакт в мире — просто кусок материи, который можно накинуть на плечи.       Но Гермиона знала, что это не «просто».       Мантия делала то, что не делали её иллюзии: скрывала её без цены. Без жжения в мышцах, без распада, без крови.       Она медленно провела пальцами по ткани и ощутила, как внутри поднимается почти ярость.       Вот как должно быть.       Сила не должна требовать мяса.       Она не должна питаться её телом.       Бузинная палочка нужна не ради красоты. Не ради статуса. Не ради того, чтобы «быть сильнее».       Она нужна, чтобы перестать умирать каждый раз, когда Гермиона поднимает руку.       Она накинула мантию.       Мир вокруг стал чужим — не исчез, но отдалился. Как будто она шагнула в чёрную воду и теперь шла по дну.       Гермиона бесшумно двинулась к выходу из лавки.       Дверь Горбин и Бэркес открылась мягко, почти без скрипа, хотя тяжёлые петли были старые. Гермиона не произнесла ни слова. Она просто подняла свободную руку — голую, без палочки — и едва заметно сжала пальцы.       Защёлка послушно отодвинулась.       Её магия слышала её жест.       Но вместе с этим в грудь снова ударила слабость — будто тело взыскивало плату даже за это маленькое, «почти безобидное» действие.       Гермиона вышла наружу.       Лютный переулок встретил её мокрым холодом и запахом старых стен. Камни под ногами были скользкие. Где-то капала вода. Где-то, совсем рядом, бормотали голоса — двое мужчин стояли под аркой, курили, ругались, обсуждая то ли цены, то ли слухи.       Гермиона прошла мимо них под мантией — и на мгновение, как щелчок, почувствовала себя снова студенткой: как будто она снова скрывалась после запретного. Как будто всё это — игра.       Потом желудок снова сжалило, и игра исчезла.       Она шла медленно. Не потому что хотела — потому что тело не позволяло быстрее. Каждый шаг отдавался в бок, в позвоночник, в виски.       Гермиона остановилась у стены, будто просто прячась от дождя. На самом деле она пережидала очередную волну головокружения.       Она считала вдохи.       Один. Два. Три.       Тёмная часть внутри шептала: быстрее.       Светлая — не шептала. Она просто болела.       Гермиона двинулась дальше.       Переулок вывел её к узкому проходу — туда, где Лютный соприкасался с Косым переулком. Граница ощущалась даже под мантией: воздух будто менялся, становился «легче», свет — чище, запах — менее гнилой.       Гермиона остановилась на мгновение на самом пороге, и внутри поднялось странное ощущение — не надежды, нет. Скорее злость на собственное тело, которое посмело слабеть именно сейчас.       Она шагнула в Косой переулок.       И тут же услышала разговор.       — …говорю тебе, там всё сгорело, — шептал кто-то. — Конвой… и знак… выжгли, прямо на камне…       — Линчеватели, — ответил другой голос, тихий, нервный. — А сегодня утром — патруль у Хогвартса… Ты слышал?       Гермиона прошла мимо.       Она не ускорилась, не вздрогнула. Только внутри что-то отозвалось — едва заметно: смесь удовлетворения и отвращения.       Это была её идея.       И её же позор.       Она шла дальше, держась ближе к стенам, будто просто не хотела мешать. На самом деле — потому что ей нужно было опираться.       В какой-то момент мир снова поплыл. Перед глазами вспыхнули тёмные точки. Гермиона остановилась, будто рассматривая витрину с безделушками, и прижала ладонь к животу, давя тошноту.       Ей хотелось вырвать.       Она сглотнула и почувствовала, как по носу течёт что-то тёплое.       Кровь.       Гермиона резко подняла рукав и вытерла нос, не давая капле упасть на камни. Под мантией это было почти невозможно сделать незаметно, но мантия скрывала движение.       Она достала флакон Слизнорта.       Открутила крышку.       Ещё один глоток.       И снова — несколько минут ясности, как милость, которую дают перед казнью.       Гермиона закрутила крышку и спрятала зелье обратно. Теперь внутри было почти пусто.       Она знала это, не глядя.       Эта мысль была хуже боли.       Потому что боль можно терпеть. А пустота — это конец.       Лавка Олливандера была впереди. Узкая, старая, будто сжатая временем. Когда-то она казалась Гермионе уютной: запах дерева, коробки, порядок, мастер, который говорил так, будто палочки живые.       Сейчас лавка выглядела иначе.       Как место, где решают судьбы.       Она остановилась напротив двери.       Под мантией её почти не было видно, но она ощущала себя слишком тяжёлой, слишком настоящей. Как будто тьма в ней сама по себе отбрасывала тень.       Гермиона подняла руку… и замерла.       В этот миг внутри будто столкнулись две силы.       Одна — холодная, чёткая, как клинок: сейчас. Войти. Заставить. Сделать.       Другая — человеческая, измученная, едва живая: не можешь. Ты едва стоишь. Ты упадёшь. Ты не выдержишь ритуал.       И третья — страх: если ты не войдёшь сейчас, всё рухнет. Оливандер может не выдержать давления. Может испугаться. Может решить, что «так правильно».       Эта мысль была почти смешной: Гермиона, убийца, боится, что старик «поступит правильно».       Она сжала пальцы на ткани мантии так крепко, что ногти впились в кожу.       В груди снова поднялась тошнота.       — Не смей, — прошептала она. Не дому. Не миру. Своему телу.       Она вдохнула глубже.       И всё-таки сняла мантию.       Ткань стекла с плеч, и воздух Косого переулка словно ударил по коже. Она оказалась видимой — бледная, с тёмными кругами под глазами, с губами почти бесцветными. Волосы растрёпаны, но в осанке — всё ещё жесткая, почти аристократическая прямота, которую она у кого-то научилась носить как броню.       Она выглядела не как девочка из магловской семьи.       Она выглядела как бедствие, которое пришло в мир и не собирается извиняться.       Гермиона подняла руку к двери.       Пальцы дрожали.       Незаметно — но дрожали.       Она нажала на ручку.       Колокольчик над дверью звякнул — тонко, будто удивлённо.       Гермиона вошла.       Внутри было темно и тесно. Запах древесины ударил в нос — такой знакомый, что на секунду её почти прошило воспоминанием: первая палочка. Первый восторг. Первое «выбрала».       Она резко сжала зубы и раздавила воспоминание внутри, как давят насекомое.       — Мистер Олливандер, — сказала она тихо.       Из глубины лавки послышался шорох. Потом — шаги. Медленные, осторожные. И наконец появился он — старик, сухой, бледный, с глазами, которые видят слишком много.       Он посмотрел на неё… и сразу понял.       Это было видно по тому, как его пальцы непроизвольно сжались.       — Мисс Грейнджер, — прошептал он, и в голосе не было ни радости, ни ужаса — только осторожность человека, который слишком близко видел легенды.       Гермиона не ответила.       Она подошла к прилавку и положила на него мешочек.       Руки у неё дрожали сильнее, чем хотелось.       Она развязала мешочек и выложила на стол свёртки и ампулы — один за другим. Смолу бузины. Волос фестрала. Серебряную пыль. Ампулу со слезой феникса. Колбочку с кровью.       Последними — две половинки сломанной палочки.       Бузинной.       Олливандер замер, словно на него наложили чары.       Он смотрел на неё долго — слишком долго. Потом осторожно протянул руку и почти не касаясь поднял одну половинку.       Гермиона стояла ровно. Она не улыбалась. Она не торжествовала.       Потому что торжество требовало сил.       А сил у неё почти не было.       Её снова накрыла волна тошноты — так резко, что на мгновение потемнело в глазах. Она чуть качнулась, но удержалась, впившись пальцами в край прилавка.       Олливандер заметил это.       Его глаза скользнули по её лицу, по бледности, по следу крови у носа, по тому, как она держится, будто держит себя руками изнутри.       — Вы… — начал он осторожно.       — Не надо, — оборвала Гермиона. Голос был ровный, но в нём уже звенела трещина. —Просто скажите: вы сможете?       Олливандер посмотрел на компоненты, на слёзы феникса, на кровь.       Его пальцы дрогнули.       — Вы принесли всё, — тихо сказал он, глядя не на Гермиону, а на разлом.       — Значит, начинайте, — так же тихо ответила она.       Олливандер поднял взгляд — и только теперь оценил не предметы, а человека.       — Нет, — произнёс он неожиданно твёрдо. — Сначала вы поймёте, почему у вас нет «потом». Он указал подбородком на один из пузырьков — тот, где темнела кровь.       — Такие вещи живут недолго. Кровь остывает — и вместе с ней слабеет отпечаток. Слёзы… — он на секунду задержал дыхание, будто боялся произнести это слишком громко. — Слёзы феникса начинают терять «голос» уже через часы, если их держать рядом с чужими чарами и воздухом. А палочка…       Он осторожно коснулся разлома ногтем.       — Разлом привыкает быть разломом. Он закрепляется. Не в дереве — в магии. Если тянуть, вы получите не «сломано», а «так стало». И тогда её уже не сшить.       Гермиона слушала, не моргая.       Её плечи оставались расправленными, но под кожей шёл мелкий, злобный дрожащий ток — и от боли, и от раздражения: ей снова кто-то объясняет сроки, правила, «нельзя».       Олливандер увидел это напряжение и понизил голос ещё сильнее.       — Поэтому — сегодня. Либо сейчас, либо вы потеряете всё, что принесли. И это будет не просто потеря. Это будет… — он подбирал слово, — насмешка судьбы.       Уголок губ Гермионы дёрнулся, почти в улыбке — короткой, злой.       — Судьба давно перестала надо мной смеяться, — сказала она. — Я научилась смеяться первой.       Олливандер не ответил. Он только наклонился вперёд, словно пытаясь спрятать следующие слова от витрин, стен, самого воздуха.       — Ещё одно. Здесь не место для разговоров вслух.       Гермиона прищурилась.       — Почему?       Олливандер смотрел ей прямо в лицо — и от этого взгляда становилось ясно: он не играет, он просто выжил.       — Потому что переулок слышит. Потому что после конвоев и пожаров Министерство ставит метки на такие лавки, как моя. Потому что в этих улицах продают не только палочки — здесь продают чужие шаги и чужие слова. — Он едва заметно кивнул в сторону двери. — Я не знаю, кто уже принюхался к вашим поискам. И если из этой лавки уйдёт хоть один слух… — он не закончил, но в паузе прозвучало гораздо больше, чем любая угроза.       Гермиона не ответила сразу.       Она подняла свободную руку — голую, без палочки — и сделала едва заметное движение пальцами, как дирижёр, который задаёт темп.       Щеколда на двери щёлкнула сама собой. Следом — второй замок. Третий. Решётка.       Потом в воздухе над лавкой что-то сгустилось — как невидимая вата, как купол, который давит на уши.       Олливандер невольно задержал дыхание.       Гермиона стояла всё так же ровно, но по её ноздре вдруг потекла тонкая красная нить. Она даже не заметила её сразу — или сделала вид, что не заметила. Лишь потом тыльной стороной ладони стерла кровь быстро, раздражённо, как пыль.       — Теперь здесь тихо, — сказала она.       Олливандер кивнул. И всё же не двинулся к ритуалу.       — И всё равно… — осторожно начал он.       Гермиона не дала ему закончить. Она выпрямилась — слишком быстро — и мир снова качнулся. На секунду она почувствовала, как близка к падению.       Она достала флакон Слизнорта.       Он был почти пуст.       Гермиона посмотрела на него так, будто смотрела на собственное время.       Она не стала пить при Олливандере. Не дала ему увидеть слабость.       Она лишь убрала флакон обратно и снова подняла взгляд.       Что-то в ней сорвалось — коротко, мгновенно. Не слова. Не крик. Просто импульс.       Она чуть повернула запястье — и ближайший стеллаж с коробками взорвался, будто внутри него внезапно вспыхнул порох. Дерево разлетелось щепками. Картонные футляры с палочками ударились о стены, посыпались на пол, как сухие кости.       Звон стоял такой, что лавка на секунду будто потеряла дыхание.       Олливандер отшатнулся. Лицо его побелело.       Гермиона не повысила голос. Она даже не изменила выражения лица — только глаза стали чуть темнее.       — Если из-за вас сюда придут… — произнесла она ровно, — я вернусь. И вы поймёте, что такое «дорого» на самом деле.       Пауза.       Олливандер медленно поднял ладони — жестом человека, который больше не спорит.       — Понял, мисс Грейнджер, — прошептал он. — Понял.       Он подошёл к столу, вытащил полотняную подкладку, расставил колбы. Его руки дрожали, но дрожали профессионально: мастер может бояться — и всё равно делает работу.       — Тогда… — выдохнул он и посмотрел на кровь. — Тогда мы начнём.       Он осторожно взял колбочку, поднёс ближе, и его взгляд стал ещё более внимательным.       — Он жив, — произнёс Олливандер негромко. — Ваш… источник. Отпечаток сильный. Значит, палочка будет сопротивляться. Она будет узнавать его. Тянуться обратно. Пытаться сбросить шов.       Гермиона опёрлась ладонью о край прилавка сильнее, чем надо. Внутри снова поднималась тошнота — мерзкая, тянущая. Она проглотила её вместе с дыханием.       — Мне всё равно, — сказала она. И это прозвучало почти честно, — Начинайте.       Олливандер смотрел на неё долго. Потом, медленно, будто подчиняясь не её словам, а неизбежности, кивнул. Так кивают не согласию, а неизбежности.       Он потянулся к палочке… и на мгновение задержал руку над разломом, словно боялся, что тот укусит.       Гермиона смотрела на колбочку в его пальцах — на тёмную линию внутри стекла.       Ключ уже был у неё.