Ненависть и тень

Раунд начался не на льду и не в тесной прачечной. Он начался на дне рождения одного из младших тренеров в местной пиццерии. Шумно, тесно, пахло сыром, тестом и подростковой бесшабашностью. Аделия пришла, потому что все пришли. Петя был там же — забился в угол с парочкой ребят из хоккейной сборки, явно демонстрируя, что светские тусовки — не его стихия. Все шло своим чередом, пока не появился он. Новенький, хореограф из московской академии, приглашенный на пару мастер-классов. Звали его Марк. Красивый, улыбчивый, с обаянием, которое работало, как часы. И он, едва войдя, сразу заприметил Аделию. Не как спортсменку, а как девушку. Он подсел к ней, завел легкий, непринужденный разговор, шутил, ловил каждое ее слово. Аделия отшучивалась, польщенная вниманием взрослого, интересного человека. Он был полной противоположностью Пети — гладкий, предсказуемый, безопасный. И именно в этот момент, смеясь над какой-то шуткой Марка, она почувствовала на себе взгляд. Горячий, как раскаленное лезвие. Она знала, чей он, даже не поворачивая головы. Петя наблюдал из своего угла. Он не хмурился, не строил презрительную мину. Он просто смотрел. Но в его взгляде была такая концентрированная, ледяная ярость, что даже Марк на секунду запнулся, почувствовав изменение в атмосфере. Петя не подошел. Не сказал ни слова. Он встал, бросил на стол недопитый стакан с колой, который стоял нетронутым все время, и вышел из зала. Дверь захлопнулась за ним с резким, финальным звуком. Аделию будто окатило ледяной водой. Веселье мгновенно выцвело. Шутки Марка стали назойливыми, его улыбка — фальшивой. Она что-то пробормотала про усталость и необходимость завтра на лед, и, извинившись, почти выбежала на прохладный вечерний воздух. Она не собиралась его искать. Клялась себе. Он что, ее собственность? Имеет право смотреть на нее, как на предателя? Нет, конечно. Это просто его очередной приступ высокомерия. Но ноги сами понесли ее к небольшому скверу рядом с ареной, заброшенному в это время суток. И там, на скамейке под чахлой липой, сидел он. Спиной к ней, плечи напряжены, голова опущена. Она остановилась в паре метров. «Что, Гуменник, пицца не понравилась? Или компания?» Он медленно обернулся. В свете уличного фонаря его лицо казалось резким, высеченным из мрамора. «А тебе, выходит, очень понравилась?» — голос был тихим, но в нем звенела сталь. «Не вижу, как это тебя касается», — выпалила она, скрестив руки на груди. Защитная поза. Он встал. Медленно, как хищник, сходящий с уступа. «Касается. Потому что когда ты улыбаешься каждому пришлому клоуну, который бросает на тебя взгляд, это отвлекает. Мешает. Это... раздражает». «Отвлекает от чего?» — она сделала шаг навстречу, стараясь казаться выше. Ревность. В его словах сквозила чистая, неразбавленная ревность. И это зажигало в ней какой-то темный, ликующий огонек. — «От нашего священного противостояния? Прости, что нарушила твои планы на вечернюю вендетту». «Не притворяйся глупой, Петросян», — он оказался перед ней так близко, что она почувствовала тепло его тела, исходящее сквозь тонкую куртку. — «Ты знаешь, о чем я. И прекрати ухмыляться. Я не ревную». Последнюю фразу он выкрикнул, и она прозвучала так нелепо и громко в ночной тишине, что оба на секунду замерли. Отрицание, вырвавшееся с такой силой, было красноречивее любого признания. Аделия рассмеялась. Коротко, нервно. «Конечно, нет. Ты просто переживаешь за мою спортивную форму. Как тренер». Он схватил ее за запястье. Не больно, но крепко, так что она почувствовала каждый его палец. «Заткнись», — прошипел он. И в его глазах бушевала настоящая буря: ярость, досада, растерянность и то самое, что они оба так отчаянно отрицали. И тогда он сделал это. Не как в темноте коморки — не как вызов, не как способ заткнуть ее. На этот раз поцелуй был стремительным, отчаянным и безумно искренним. В нем не было расчетливого превосходства. Была только сырая, неоформленная боль и желание — стереть с ее губ след улыбки, адресованной не ему. Он был неожиданным, как удар об лед, и жгучим, как спирт на ране. Аделия не оттолкнула его. Наоборот, ее свободная рука вцепилась в складки его куртки, притягивая ближе. Она отвечала на поцелуй с той же яростью, превращая его в диалог, где не нужны были слова. Это была битва, но битва за что-то новое. За право на эту ревность. На эту боль. На это безумие. Он оторвался, тяжело дыша, прижимая лоб к ее виску. Его дыхание обжигало кожу. «Я не ревную», — снова пробормотал он, но теперь это звучало как заклинание, которое не работает. «Знаю», — шепнула она, и ее губы, запомнившие форму его губ, дрогнули в почти улыбке. — «Это просто новый раунд. Правила, помнишь?» Он отстранился, смотря на нее так, будто видел впервые. Потом резко кивнул, отпустил ее запястье и, развернувшись, зашагал прочь, оставляя ее одну посреди сквера с колотящимся сердцем и вкусом его отчаяния на губах. Они по-прежнему ничего не признавали. Но теперь ложь стала их общим, порочным секретом. Игра усложнилась. И выйти из нее было уже невозможно. Правила нового «раунда» оказались минным полем. После того поцелуя в сквере всё и всё изменилось, но притворялись, что ничего не случилось. Их взаимодействия стали причудливой смесью ледяных колкостей и обжигающих случайных прикосновений у бортика. Взгляды, которые раньше выражали только презрение, теперь несли в себе целый спектр немых вопросов и обвинений. Ссора назревала, как гнойник. Повод нашелся мерзкий и банальный. На утренней тренировке по ОФП тренер объявил спарринги для силовой работы. Жребий, злой и насмешливый, свел их в пару. Общее напряжение в зале стало почти осязаемым, даже младшие притихли, чувствуя грозу. Задание было на сопротивление. Нужно было, сцепившись в специфическом захвате, попеременно пытаться сдвинуть друг друга с места. Физический контакт. Близкий, напряженный, борьба на грани. Когда его руки обхватили ее, а ее ладони уперлись в его грудь, знакомое электричество пробежало по коже, заставляя сердце биться чаще не от усилия. Первые секунды они двигались механически, слишком осознавая каждую точку соприкосновения. Но потом азарт, старый, ядовитый, взял свое. «Слабее, чем выглядишь, Гуменник», — выдохнула Аделия, надавливая изо всех сил. «А ты — упрямее, чем умна», — сквозь зубы бросил он, и его пальцы впились ей в предплечья чуть сильнее, чем того требовали правила. Они боролись по-настоящему. Не для вида. В этой схватке была вся их невысказанная злость, растерянность, ревность к несуществующим другим и безумное притяжение, которое они отказывались признавать. Аделия, собрав все силы, резко рванула, пытаясь использовать его инерцию. Петя не удержал равновесие и, падая, потянул ее за собой. Они грохнулись на маты в груду переплетенных конечностей. Воздух вырвался из ее легких с шумом. На мгновение она увидела его лицо прямо над своим — глаза расширены, в них мелькнуло что-то вроде паники. Потом он резко откатился, словно обжегшись. «Эй, аккуратней там!» — крикнул тренер с другого конца зала. — «Вы что, жизни друг другу решили оборвать?» Все засмеялись нервно, ситуация будто разрядилась. Но не для них. Они поднялись, отряхиваясь, не глядя друг на друга. Напряжение не спало, оно закипело внутри, найдя выход в мелочи. Петя, поправляя напульсник, сказал ей тихо, но так, чтобы она точно услышала: «Надо было просто уступить. Все равно бы проиграла. Как всегда». Это была последняя капля. Не из-за слов. Из-за тона. Из-за того, что он пытался всё вернуть в старое, безопасное русло чистого антагонизма, откреститься от той уязвимости, что мелькнула в его глазах секунду назад. Аделия взорвалась. Не криком. Ее голос стал низким, ледяным и очень четким. «Знаешь что, Гуменник? Ты просто испугался». Он замер, медленно поворачиваясь к ней. «Чего?» «Ты испугался. Не того, что я тебя обыграю. А того, что происходит. Ты так яростно цепляешься за нашу старую «войну», потому что новая тебя пугает до чертиков. Потому что ненавидеть — это просто. А вот это...» — она сделала резкий, рубящий жест рукой между ними, — «...это не вписывается в твою картинку идеального, самодостаточного зазнайки. Тебе проще считать меня своим врагом, чем разобраться в том, почему тебя так бесит, когда я просто дышу в сторону другого парня!» Тишина, воцарившаяся в зале, была оглушительной. Все тренировки прекратились. Партнеры замерли, глядя на них. Лицо Пети стало каменным. Все эмоции схлынули, оставив только пустую, холодную маску. «Ты совсем съехала, Петросян. Придумываешь какую-то чушь. У тебя, видимо, от перегрузок крыша поехала». «Да? А поцелуй в сквере — это тоже чушь?» — выпалила она, уже не думая о последствиях. Шепот прошел по залу. Маска на лице Пети дала трещину. В глазах вспыхнул настоящий, дикий гнев. Но не на нее. На себя. На ситуацию. На то, что она вытащила это на свет, сорвала все покровы. «Это была ошибка», — прошипел он так тихо, что услышала только она. Но эти слова ударили сильнее любого крика. — «Момент слабости. Больше такого не повторится. Забудь. И оставь свои дурацкие психоанализы при себе». Он развернулся и пошел к выходу из зала, на ходу срывая с руки напульсник. «Бегство — это тоже форма поражения!» — крикнула она ему вдогонку, и голос ее вдруг дрогнул. Он не обернулся. Дверь захлопнулась. Аделия стояла посреди зала, чувствуя на себе десятки любопытных и сочувствующих взглядов. Внутри все горело и замерзало одновременно. Он назвал их поцелуй ошибкой. Моментом слабости. И самые страшные, самые ядовитые мысли заползли в голову: а что, если он прав? Что, если для него это и правда был лишь сбой, искра, которую он теперь жаждет потушить, вернув всё в удобное, черно-белое русло вражды? Ссора была не просто вспышкой гнева. Она была разрушением моста, который они неосознанно начали строить. И теперь каждый остался на своем берегу — с раной, которую нанес другой, и с упрямым, едким осадком на душе. Игра была приостановлена. Возможно, навсегда.