Ненависть и тень

Риск быть пойманными только подстёгивал азарт. Усталость от изматывающих тренировок в разреженном горном воздухе к вечеру сменялась лихорадочной энергией, которую нужно было куда-то девать. Идея родилась спонтанно: «А давайте соберёмся у кого-нибудь в номере!». Собраться всем скопом было невозможно, но небольшой группой — вполне. Выбор пал на номер Пети — он был на самом краю коридора, и мимо него реже ходили дежурные. Аделия колеблась. Это было уже не тихое «свидание» у котельной, а почти публичное мероприятие. Но отказаться — значит снова отгородиться, сделать шаг назад. А она не хотела назад. В назначенное время, уже после отбоя, когда в коридорах воцарилась подозрительная тишина, они поодиночке, с интервалами, начали стекаться к его двери. Аделия пришла одной из последних. В номере было тесно и шумно. Народу набилось человек восемь — почти вся их подгруппа. Петя сидел на подоконнике, отгородившись от общего веселья, но его глаза сразу нашли её в дверном проёме. Он кивнул, приглашая внутрь. Кто-то принёс запрещённую колу и чипсы, кто-то — колоду карт. Быстро выяснилось, что играть во что-то азартное при таком составе и нервном напряжении — себе дороже. Тогда одна из девочек предложила: «Давайте в «Правду или действие»! Только без крайностей!». Воздух в комнате стал ещё гуще. Эта игра в их компании, полной скрытых симпатий и старых обид, была минным полем. Но запретный плод сладок. Согласились. Первый круг прошёл на лёгких, смешных вопросах и дурацких действиях — изобразить тренера, спеть частушку. Смех был нервным, глаза бегали. Петю «на действие» заставили отжаться на одной руке, что он и сделал с привычной лёгкой усмешкой, бросив при этом быстрый взгляд на Аделию, будто говоря: «Видишь, каков я?». Аделии выпала «правда». Вопрос задавала её подруга, с хитрой искоркой в глазах: «Кто был твоей самой большой спортивной «занозой» за последний год?». Все затихли. Вопрос был с подвохом. Все знали про их вражду. Аделия почувствовала, как горит лицо. Она посмотрела на Петю. Он не улыбался, смотрел на неё внимательно, ожидающе. «Знаешь, — медленно начала она, глядя ему прямо в глаза, — я думала, что это был конкретный человек. Который вечно всё знает лучше, язвит и сводит с ума своим высокомерием.» В комнате повисла напряжённая тишина. «Но сейчас я понимаю, что самой большой «занозой» было моё собственное упрямство. Которое не позволяло разглядеть за этой враждой... кое-что ещё.» Она не назвала его. Не произнесла сентиментальностей. Но её слова, сказанные при всех, но адресованные только ему, повисли в воздухе, звонкие и ясные. Кто-то из парней свистнул, кто-то засмеялся, но смех был одобрительным. Ход перешёл к Пете. Ему выпало «действие». Тот, кто водил, задумался на секунду, а потом сказал с ухмылкой: «Гуменник, твоё действие — выбрать любого человека в этой комнате и... сказать ему то, что никогда не говорил при всех.» Петя медленно обвёл взглядом комнату. Взгляд его скользнул по лицам, задержался на Аделии, и что-то в его глазах изменилось. Он слез с подоконника и сделал шаг в центр маленького круга. «Хорошо, — сказал он тихо, но так, что все замолчали. — Аделия.» Она замерла. Все взгляды устремились на неё. «Я никогда не говорил при всех, — продолжал он, и в его голосе не было ни шутки, ни бравады, только предельная честность, — что твоё катание... оно не просто техничное. Оно... честное. В каждом движении. Даже когда ты злишься или ошибаешься. И за это... за это я всегда тебе завидовал. По-хорошему.» В комнате воцарилась гробовая тишина. Это было не признание в любви. Это было нечто большее — признание в уважении со стороны самого принципиального соперника. Для их мира, мира спорта и конкуренции, это значило неизмеримо больше цветов и стихов. Аделия чувствовала, как по её щекам ползут предательские мурашки. Она не нашла, что ответить. Просто кивнула, сжав в кармане свисток на синем шнурке. Игра после этого как-то быстро сошла на нет. Напряжение стало слишком личным, слишком реальным. Через полчаса все, хихикая и перешёптываясь, разошлись по своим номерам. Аделия задержалась у двери, делая вид, что поправляет шнурок на кроссовке. Петя стоял рядом, прислонившись к косяку. «Извини, если неловко вышло, — сказал он, когда последний человек скрылся в коридоре.» «Нет, — быстро ответила она. — Это было... важно. Спасибо.» Они стояли в дверном проёме, разделённые невидимой чертой — он внутри номера, она снаружи. «Завтра, — сказал он, — сложная акробатика на льду. Не подавись этим свистком.» «Постараюсь, — она улыбнулась. — Спокойной ночи, Гуменник.» «Спокойной, Петросян.» Она пошла по коридору к своей комнате, чувствуя на себе его взгляд. Игра в номере закончилась. Но другая игра, самая главная, где ставкой была не «правда или действие», а сама правда их чувств, сделала новый, решительный виток. И теперь они оба были в неё вовлечены по-настоящему. Без возможности сдаться или сделать ход назад.