Дочь в царстве кошмаров

Торвин шел, не останавливаясь. Боль в ребрах притупилась, превратившись в тупое, ноющее напоминание о том, что он все еще жив. Голод скручивал желудок, но он не замечал его. В голове было пусто и звонко, только одно билось, как набат: Валори. Валори. Валори. Синяя трава сменилась серым, каменистым грунтом. Воздух стал холоднее, и Торвин пожалел, что не взял теплой одежды. Куртка, в которой он вышел из дома, промокла насквозь от пота и ночной росы и теперь не грела, а только липко облепляла тело. К рассвету, когда две луны побледнели и уступили место двум солнцам, он добрался до подножия гор. Источник дыма нашелся быстро — небольшая деревушка, прилепившаяся к скале, словно ласточкино гнездо. Домики были странными, вырубленными прямо в камне, с окнами из разноцветного стекла и дверями, расписанными причудливыми узорами. Торвин вошел в деревню на негнущихся ногах. Его появление не осталось незамеченным. Из домов выходили люди — или те, кого здесь можно было назвать людьми. Они были похожи на него: две руки, две ноги, одно лицо. Но глаза... глаза у всех были разного цвета, и не просто разного — они светились в утренних сумерках, отливая золотом, серебром, изумрудом. — Кто ты? — спросил высокий старик с серебряными глазами, выходя вперед. Голос его звучал настороженно, но не враждебно. — Ты не из наших. Твои глаза не горят. — Я... — Торвин хотел ответить, но горло перехватило, и он закашлялся, хватаясь за грудь, где снова вспыхнула боль в сломанных ребрах. Старик шагнул ближе, вглядываясь в его лицо. — Ты ранен. И ты пришел из Пустоши, — он кивнул в сторону равнины, откуда пришел Торвин. — Никто не приходит из Пустоши. Там нет воды. Нет жизни. Как ты выжил? — Я не знаю, — прохрипел Торвин. — Я не знаю, где я. Я ищу дочь. — Дочь? — старик нахмурился. — Здесь нет детей. У нас уже сто лет не рождались дети. Торвин покачнулся. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, все еще сжимая в руке куклу-зайчика. Сознание начало угасать, уступая место спасительной темноте. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в беспамятство — склоненное над ним лицо девушки с глазами цвета расплавленного золота и странный, светящийся кулон на ее шее. Внутри кулона, в глубине прозрачного камня, пульсировала знакомая багровая искра. Валори... Торвин очнулся в тепле. Он лежал на чем-то мягком, укрытый шерстяным одеялом, пахнущим травами. Вокруг был каменный дом, обставленный с непривычной для него роскошью: резная мебель, разноцветные ковры на стенах, странные светильники, излучающие мягкий голубоватый свет без огня и дыма. Над ним склонилась та самая девушка с золотыми глазами. Она была молода, может быть, немногим старше двадцати, с длинными черными волосами, заплетенными в сложную косу, и тонкими чертами лица, которые делали ее похожей на ожившую статую. — Ты очнулся, — сказала она, и голос ее был похож на звон колокольчиков. — Пей. Она поднесла к его губам чашу с теплой жидкостью. Торвин послушно сделал глоток. По телу разлилось приятное тепло, боль в ребрах стала стихать, уступая место тупому онемению. — Где я? — спросил он, когда смог говорить. — В Алмазных Копях, — ответила девушка. — Это последнее убежище нашего народа. Меня зовут Айлин. — Торвин, — представился он. — Моя дочь... — Ты говорил о ней в бреду, — перебила Айлин, и в ее глазах мелькнула тень боли. — Ты звал Валори. Кто она? — Моя девочка. Ей пять лет. Ее украла тварь... я думал, что убил ту тварь, но там была другая, в пещере... а потом свет... и я здесь. — слова вырывались бессвязно, Торвин чувствовал, как к горлу подступают рыдания. — Я не знаю, где она. Я не знаю, жива ли она. Айлин опустила глаза, теребя край одеяла. — Ты не в своем мире, Торвин, — тихо сказала она. — Мы не знаем, как ты сюда попал, но Пустошь, через которую ты шел, отделяет нас от остального мира уже много лет. Здесь нет детей. Уже сто лет. Наш народ умирает. — Но ты... ты молода, — возразил Торвин. — Я последняя, кто родился до того, как источник иссяк, — грустно улыбнулась Айлин. — Мне почти сто двадцать лет. Просто мы живем долго. Но не вечно. Торвин смотрел на нее, пытаясь осмыслить услышанное. Сто двадцать лет. Два солнца. Синяя трава. Люди со светящимися глазами. Это был не его мир. Совсем не его. — Кукла, — вдруг вспомнил он, хватаясь за грудь. — Где кукла? Айлин протянула ему зайчика. Торвин схватил его и прижал к лицу, вдыхая запах. От куклы пахло домом. Лорейн. Валори. Тем миром, который он потерял. — В ней твоя сила, — задумчиво произнесла Айлин, глядя на куклу. — Я чувствую. Твоя любовь. Твоя боль. Это держит тебя здесь. Это не дает тебе умереть. — Я должен найти дочь. — Торвин попытался встать, но руки девушки мягко, но настойчиво удержали его. — Ты не сможешь идти. У тебя сломаны три ребра, вывихнуто плечо и сильное истощение. Если ты выйдешь сейчас, то умрешь через час, и твоя дочь никогда тебя не найдет. — Она не может меня найти, — с горечью ответил Торвин. — Она здесь. Я чувствую. Та тварь сказала, что она почти стала его... но взрыв... может быть, ее выбросило сюда, как и меня. Она где-то здесь. Я знаю. Айлин долго смотрела на него, и в ее золотых глазах что-то менялось. Наконец она приняла решение. — В Пустоши есть место, — тихо сказала она. — Храм Павших Богов. Говорят, оттуда можно увидеть все миры разом. Говорят, там можно найти ответы. Никто из наших туда не ходил уже много лет. Это слишком далеко. Слишком опасно. Но если ты веришь, что твоя дочь здесь, в нашем мире... может быть, там ты узнаешь правду. — Где это? — Торвин снова попытался встать, и на этот раз Айлин не стала его удерживать. Он сел, качаясь от слабости, но в глазах его горел тот самый огонь, который привел его через Пустошь. — За горами, — она махнула рукой в сторону острых пиков, видневшихся в окне. — Три дня пути для здорового путника. Для тебя — неделя, если повезет. И тебе понадобится проводник. — Ты пойдешь со мной? — прямо спросил Торвин. Айлин улыбнулась, и в этой улыбке была многовековая усталость и неожиданная надежда. — Я сто лет ждала чего-то, что имело бы смысл, — ответила она. — Может быть, ты и есть то, чего я ждала. Я пойду с тобой, Торвин. Я покажу тебе дорогу к Храму. — Но там же опасно, — возразил он. — Я последняя из своего рода, — пожала плечами Айлин. — Если я умру в пути, никто не заметит разницы. Наш народ и так обречен. Она поднялась, поправила свое длинное платье и посмотрела на него сверху вниз, и в ее золотых глазах горел вызов. — Отдыхай сегодня. Ешь. Набирайся сил. Завтра на рассвете мы выходим. И да помогут нам боги, если они еще слышат нас в этом проклятом мире. Торвин кивнул, сжимая в руке куклу. За окном догорал закат, окрашивая две луны в багровый и зеленый. Где-то там, за этими горами, может быть, ждал ответ. Где-то там, может быть, ждала Валори. Путь в горы начался на рассвете, когда два солнца только показались из-за острых пиков. Айлин шла впереди, легко ступая по каменистой тропе, а Торвин плелся сзади, превозмогая боль в ребрах и непривычную слабость. Три дня они поднимались все выше. Айлин оказалась не только проводником, но и целительницей — ее кристаллы снимали боль, а отвары из горных трав возвращали силы. Торвин начал понемногу приходить в себя, хотя куклу не выпускал из рук ни на миг. На четвертый день, когда они уже почти миновали перевал, небо потемнело. Не из-за туч — они были чистыми, с двумя солнцами, сияющими в зените. Тьма наползала откуда-то снизу, из ущелий, из расщелин в скалах. — Что это? — спросил Торвин, хватаясь за каменный выступ. Айлин побледнела. Ее золотые глаза расширились, и в них отразился ужас. — Беда, — прошептала она. — Они почуяли нас. Много. Из расщелин полезли твари. Не те охотники за душами, что встречались им раньше, — эти были крупнее, быстрее, злее. Их тела переливались багровым, как те прожилки в пещере, а глаза горели голодным огнем. — Бежим! — крикнула Айлин, хватая Торвина за руку. Они побежали вверх, к гребню перевала, за которым, по словам девушки, уже начиналась дорога к Храму. Твари мчались за ними, перекликаясь мерзкими воплями, эхом разносившимися по ущелью. Торвин бежал, не чувствуя ног. Боль в ребрах вернулась с удесятеренной силой, перед глазами плыли багровые круги, но он бежал. Ради Валори. Ради того, чтобы увидеть ее еще раз. Гребень был уже близко. Совсем близко. Айлин обернулась на бегу и швырнула в ближайшую тварь кристалл. Вспышка ослепила нескольких, они с визгом покатились вниз, но остальные лезли дальше, перепрыгивая через поверженных собратьев. — Еще немного! — крикнула Айлин. — Там за поворотом... Она не договорила. Из-за камня, который они только что миновали, вырвалось щупальце. Оно обвилось вокруг ноги Айлин и дернуло. Девушка упала, ударившись головой о камень, и покатилась вниз по склону. — АЙЛИН! — заорал Торвин, бросаясь за ней. Он скользил по осыпи, хватаясь за острые камни, сдирая кожу с ладоней в кровь, но не останавливался. Твари уже окружили ее, щупальца тянулись к ней со всех сторон. — Торвин! — закричала Айлин, пытаясь отбиваться кристаллами, но их свет слабел с каждым разом. — Беги! Беги к Храму! Найди свою дочь! — Я не оставлю тебя! Он добежал до нее и встал между Айлин и тварями, растопырив руки, заслоняя ее собой. У него не было оружия. Только кукла за пазухой и бешено колотящееся сердце. — Уходите! — закричал он тварям. — Не троньте ее! Твари замерли на мгновение, словно удивленные такой дерзостью. А потом зашипели и бросились вперед. Айлин вскочила и швырнула последний кристалл. Вспышка была ослепительной, но короткой. Когда свет погас, твари все еще были здесь. Они приближались, щелкая жвалами и разевая пасти. — Прощай, Торвин, — прошептала Айлин. Она выхватила из-за пазухи свой кулон — тот самый, с багровой искрой внутри — и сжала его в кулаке так сильно, что побелели костяшки. — Что ты делаешь? — Торвин попытался схватить ее за руку, но она отшатнулась. — То, что должна, — ответила она, и в ее золотых глазах блеснули слезы. — Спасибо тебе. За то, что показал мне, что такое любовь. Кулон вспыхнул. Ярко, ослепительно, как маленькое солнце. Свет разливался во все стороны, прожигая тварей насквозь. Они заверещали, закорчились, начали рассыпаться прахом. — Айлин! НЕТ! — Торвин рванулся к ней, но свет отбросил его, прижал к камням. Девушка стояла в центре сияния, и ее тело начинало светиться изнутри. Кожа становилась прозрачной, волосы взметнулись, не подчиняясь ветру. — В моем кулоне была последняя искра жизни нашего народа, — сказала она, и голос ее звучал отовсюду и ниоткуда. — Я отдаю ее, чтобы ты прошел. Чтобы ты нашел дочь. Чтобы любовь не умерла. — Айлин! — Живи, Торвин. Живи и люби. За себя. За всех, кто не успел. Свет вспыхнул в последний раз — и погас. Твари исчезли. Все до одной. Склон был пуст, только черные пятна на камнях напоминали о том, что здесь только что была битва. Айлин лежала на камнях. Ее глаза были закрыты, лицо спокойно, как у спящей. Но золотое сияние в них погасло навсегда. Торвин подполз к ней на коленях, взял ее холодную руку в свои. — Айлин... — прошептал он, и слезы потекли по его щекам. — Прости меня... Прости... Он сидел так долго, не в силах пошевелиться. Два солнца неспешно плыли по небу, тени от скал удлинялись, а он все сидел, держа за руку ту, кто отдала жизнь за него. Наконец он поднялся. Ноги дрожали, в глазах стояла пелена, но он заставил себя посмотреть на гребень перевала. Храм был рядом. Он чувствовал это. — Я не подведу тебя, Айлин, — сказал он, глядя на ее спокойное лицо. — Я найду Валори. И я расскажу ей о тебе. О девушке с золотыми глазами, которая поверила в любовь. Он бережно закрыл ей глаза, сложил руки на груди и пошел вверх по склону. Каждый шаг давался с трудом. Каждый камень, каждая осыпь — все было против него. Но он шел. Потому что не имел права остановиться. На гребне перевала он обернулся. Внизу, среди серых камней, осталась лежать Айлин. Маленькая, хрупкая, одна в этом огромном, чужом мире. Твари исчезли. Все до одной. Склон был пуст, только черные пятна на камнях напоминали о том, что здесь только что была битва. Торвин стоял на коленях, прижимая к груди тело Айлин. Он смотрел на её лицо — спокойное, застывшее, прекрасное. Золотые глаза навсегда закрылись. — Вставай, — прошептал он, касаясь губами её лба. — Нам пора. Она молчала. — Я понимаю, ты устала. — Он говорил тихо, ласково, как с ребёнком. — Ты так долго несла меня. Теперь я понесу тебя. Он поднялся, бережно держа её на руках, и сделал шаг. Потом другой. Потрескавшиеся губы шевелились, бормоча что-то бессвязное. — Ты только не закрывай глаза... Подожди, уже скоро... мы почти пришли... там Храм... ты хотела увидеть... Вдруг он остановился и посмотрел на неё с надеждой. — Ты холодная. Замёрзла? Сейчас... сейчас я тебя согрею. Он опустился на камни, прижал её к себе, укрыл своей курткой, хотя сам дрожал от холода. Баюкал, как мать баюкает дитя. — Спи, Айлин. Спи. Я посторожу. Глаза его были пусты. В них не осталось ни боли, ни отчаяния — только тихое, тёплое безумие, в котором она была всё ещё жива. Две луны поднялись над горами, освещая страшную картину: человек, прижимающий к себе мёртвую девушку, и тихо поющий ей колыбельную.