Дочь в царстве кошмаров

За окном занимался багровый рассвет, когда Торвин наконец смог заставить себя оторваться от тела Лорейн. Он действовал словно в тумане, каждое движение давалось с неимоверным трудом. Он укрыл ее своим плащом, бережно закрыл ее глаза, поцеловал холодный лоб и поднялся на ноги, пошатываясь. В доме было тихо. Слишком тихо. Тишина звенела в ушах громче любого крика. Он подошел к останкам твари. Мертвая плоть уже начала издавать сладковатый, тошнотворный запах. Торвин перевернул щупальце носком сапога, разглядывая хитиновые пластины и ряды мелких зубов на внутренней стороне. Такого он не видел никогда. Ни в книгах, ни в странствующих рассказах бывалых охотников. Что-то блеснуло в складках мертвой плоти. Торвин наклонился и, содрогаясь от отвращения, вытащил небольшой осколок. Это был кусок чего-то, похожего на обсидиан, но с глубокими, пульсирующими алыми прожилками внутри. Камень был теплым, даже горячим на ощупь, словно хранил остатки чужеродной жизни. Торвин сунул его в карман штанов. Это была единственная улика. Следы вели наружу. Кровавая слизь, оставленная существом, тянулась через всю комнату, через разбитую дверь и терялась в утреннем тумане, клубящемся над землей. Следы были отчетливыми, почти намеренно оставленными, словно тварь знала, что он пойдет по ним. Торвин вернулся в дом. Он прошел в детскую. Кроватка Валори была пуста, одеяльце скомкано и сброшено на пол. Он поднял маленькую тряпичную куклу, которую сшила для дочери Лорейн. Зайчик с длинными ушами и вышитыми глазами-крестиками. Торвин сжал его в кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. В сарае он нашел старый ржавый клинок, который не брал в руки уже много лел. Ржавый меч, доставшийся от отца, он наточил прямо там же, на мокром камне, служившем точилом. Лязг металла резал утреннюю тишину. Он не стал брать еды или теплой одежды. Только оружие, флягу с водой и куклу, которую сунул за пазуху. Выходя из дома, он остановился на пороге и обернулся. Лорейн лежала на полу, и ему на мгновение показалось, что она просто спит. Сладкий, утренний сон. Он мотнул головой, отгоняя наваждение. — Я вернусь за тобой, любовь моя, — прошептал он пересохшими дрожащими губами. — Я похороню тебя по-человечески. Но сначала я должен вернуть нашу девочку. След был свежим. Туман рассеивался, и на влажной траве отчетливо виднелась багровая полоса слизи, уходящая в сторону Старого Леса. Того самого леса, куда деревенские запрещали ходить детям, куда даже взрослые заходили лишь в случае крайней нужды, шепча молитвы. Торвин шагнул за порог своего разрушенного дома, и туман сомкнулся за его спиной. Он больше не был прежним Торвином — мирным мужем и отцом. Он стал охотником. И в его сердце не осталось места ни для страха, ни для жалости. Только месть. Только дочь. Кровавый след петлял между деревьями, уводя все дальше от привычного мира, в самое сердце древнего, зловещего леса, где даже птицы не пели, а ветер, казалось, шептал проклятия. Лес встретил его тишиной. Не той мирной тишиной, что бывает в лесу, когда звук сверчков гасит все звуки, а зловещей, высасывающей душу тишиной. Здесь не пели птицы, не стрекотали кузнечики, даже ветер, пробираясь сквозь корявые ветви, не шумел, а лишь шелестел с каким-то присвистом, будто предупреждал: уходи, пока можешь. Торвин шел уже несколько часов. Багровый след не исчезал, он стал даже ярче, сочнее, словно лес подпитывал его своей влажностью. Деревья здесь росли странно — искривленные, переплетенные между собой, они напоминали скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к небу. Мох свисал с ветвей длинными космами, цеплялся за лицо, за плечи, будто пытался удержать путника. Он не чувствовал усталости. Горе и ярость гнали его вперед, заставляя ноги переставляться быстрее, чем позволяло обессилевшее тело. В голове пульсировала одна мысль: Валори. Найти Валори. След привел его к небольшому ручью. Вода в нем была темной, почти черной, и не отражала небо. Торвин наклонился, чтобы напиться, но замер. Из черной глубины на него смотрело чье-то лицо. Бледное, с выпученными глазами и разинутым в беззвучном крике ртом. Он пошатнулся, выхватывая меч, но лицо исчезло, растворившись в мути. Только круги разбежались по воде, давая знак, что ему не померещилось. — Покажись! — крикнул Торвин в пустоту, но лес ответил лишь эхом, многократно усилив его голос и превратив в зловещий хохот. Он перепрыгнул ручей и двинулся дальше, не сводя глаз с кровавой дорожки, которая теперь стала почти светиться в сумраке леса. К полудню, хотя солнце едва пробивалось сквозь плотный полог, он вышел на поляну. И здесь след обрывался. Торвин замер, не веря своим глазам. Он обошел поляну по кругу, но багровая слизь исчезла, словно ее никогда и не было. Трава здесь была неестественно зеленой, сочной, а в центре поляны возвышался огромный валун, покрытый странными символами. Символы светились тусклым красным светом в такт его сердцебиению. Торвин подошел ближе и коснулся камня. Он был теплым. Таким же теплым, как тот осколок, что он нашел в теле твари. Внезапно камень дернулся под его рукой. Прямо на глазах гладкая поверхность пошла рябью, и из нее начало проступать лицо. Лицо девочки. Его Валори. — Папа... — прошептало лицо, искажаясь и кривясь. — Папа, мне больно... — Валори! — Торвин рванулся к камню, пытаясь обхватить его, разбить, расколоть, но руки проходили сквозь поверхность, как сквозь воду. — Я здесь, девочка моя! Я здесь! — Ты опоздал, папа... — лицо начало таять, растворяться в красной дымке. — Ты всегда опаздываешь... И камень снова стал просто камнем. Холодным, безжизненным, поросшим мхом. Торвин рухнул на колени перед валуном, сотрясаясь от рыданий. Кукла зайчика, которую он носил у сердца, выпала из-за пазухи и упала в траву. Он поднял ее дрожащими руками и прижал к груди. — Я не опоздал.. — прошептал он, глотая слезы. — Я не мог опоздать. Ты жива. Я знаю, ты жива! Он поднял глаза и заметил то, чего не видел раньше. С обратной стороны камня, почти у самой земли, был проход. Узкий лаз, уходящий глубоко под землю, из которого тянуло сыростью, холодом и запахом гнили. И там, в глубине, пульсировал тот же багровый свет, что и в осколке. Торвин достал Ржавый клинок,пригнувшись, полез в темноту. Земляной коридор был узким, стены давили, но он полз, сдирая локти в кровь, движимый одной лишь мыслью: его девочка там. Она ждет. Коридор расширился, и Торвин смог выпрямиться. Он оказался в огромной пещере, стены которой пульсировали багровыми прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Пол был усеян костями — мелкими и крупными, звериными и... человеческими. В центре пещеры возвышался алтарь из того же черного камня с красными прожилками. А на алтаре, раскинув руки и закрыв глаза, лежала Валори. Она была жива — грудь поднималась и опускалась, но кожа ее приобрела болезненный серый оттенок. Над ней склонилось нечто. Тень, сотканная из мрака и багровых всполохов. Оно тянуло к девочке свои щупальца, и те впивались в ее тело, высасывая жизнь, свет, душу. — Не тронь! — заревел Торвин, выставив клинок Тень обернулась. У нее не было лица, только два горящих алым огня в том месте, где должны быть глаза. Она зашипела, и этот звук разнесся по пещере тысячеголосым эхом. — Еще один глупец, — прошелестел голос в голове Торвина. — Пришел отдать свою жизнь? Что ж, я приму этот дар. Щупальце метнулось к нему, но Торвин взмахнул мечом. клинок вонзился в тень, и та взвыла по-настоящему, по-звериному. Багровый свет на миг погас, и щупальце безжизненно упало на пол, рассыпаясь прахом. — Валори! — Торвин бросился к алтарю, но тень, истекая черной кровью, загородила ему путь. — Она моя! — проревело существо, вырастая до невероятных размеров. — Она была обещана мне еще до рождения! — Кем обещана?! — крикнул Торвин, выхватывая меч. — Тобой, глупец. Твоим родом. Твоей кровью. И в этот миг Валори открыла глаза. Они были черными, без зрачков, без белков. Абсолютная, беспросветная чернота. — Папа... — произнесла она чужим, низким голосом. — Иди к нам. Нам так хорошо вместе. По щеке девочки скатилась слеза. Черная, как смоль. И Торвин понял: битва только начинается. И враг его — не только тень на алтаре, но и та, ради которой он прошел через ад — Не тронь! — заревел Торвин, бросаясь вперед с одним лишь мечом в руке. Щупальце метнулось к нему быстрее змеи. Торвин взмахнул мечом, разрубая его надвое, но на месте одного выросло два. Они обвили его ноги, дернули, бросая на усыпанный костями пол. Меч вылетел из рук, со звоном покатился куда-то во тьму. — Папа... — донеслось с алтаря. Голос Валори — настоящий, детский, полный боли. — Папа, мне страшно... — Я здесь, доченька! — закричал Торвин, пытаясь подняться, но щупальца впились в тело, сдавили грудь так, что затрещали ребра. — Я здесь, я не отдам тебя! Тень засмеялась. Беззвучно, но этот смех отозвался в каждой косточке, в каждом нерве. — Отдашь, — прошелестело существо, приближая свое безликое лицо к Торвину. — Ты уже отдал. В тот самый миг, когда твой прадед заключил сделку. — Какую сделку?! — Торвин рванулся, но щупальца сжались сильнее. Воздух выбило из легких, перед глазами поплыли багровые круги. — Сделку на крови. Ваш род обещал мне первенца каждого седьмого поколения. Твоя прабабка отдала своего первенца — твоего деда. Но твой дед оказался хитёр, он сбежал, спрятался за морем. Я ждал. Я всегда умею ждать. И дождался тебя. А теперь — твою дочь. — Нет... — прохрипел Торвин, чувствуя, как темнеет в глазах. — Нет, пожалуйста... Забери меня... Забери мою жизнь, но отпусти её! — Слишком поздно, глупец. Она уже почти моя. Торвин повернул голову, насколько позволяли сдавившие его щупальца, и посмотрел на алтарь. Валори лежала неподвижно, но глаза ее — эти страшные черные глаза — смотрели прямо на него. И в них не было узнавания. Только голод. Только тьма. — Валори... — прошептал он, и слеза скатилась по его щеке, падая на усыпанный прахом пол. Девочка моргнула. И на миг — лишь на один короткий миг — чернота в ее глазах дрогнула, и сквозь нее проблеснуло что-то родное, прежнее. — Па... па... — выдохнула она чуть слышно. Этого мгновения хватило. Тень взревела от ярости, отпуская Торвина, и метнулась к алтарю. — ОНА МОЯ! НЕ СМЕЙ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ! Щупальца впились в тело девочки с удесятеренной силой. Валори закричала. Так, как Торвин никогда не слышал и надеялся никогда не услышать. Крик чистой агонии, ломающий душу на части. — НЕЕЕТ! — Торвин вскочил, забыв про боль, про сломанные ребра, про то, что меч потерян. Он бросился к алтарю голыми руками, готовый рвать эту тварь зубами, если понадобится. Но не добежал. Земля под его ногами разверзлась. Из пола, из самой плоти пещеры, вырвались сотни щупалец, опутывая его с ног до головы, лишая движения, лишая воздуха, лишая надежды. — Ты будешь смотреть, — прошептала тень, приближая свое лицо к самому его уху. Голоса у нее не было, только шелест, только ветер, только холод. — Ты будешь смотреть, как твоя дочь становится моей. Навсегда. А потом я заберу и тебя. Вы будете вместе. Вечность. В моей тьме. — Нет... — Торвин рванулся, но щупальца держали крепко. Валори на алтаре выгнулась дугой. Из ее рта, из глаз, из ушей потянулись тонкие струйки багрового света, втягиваясь в тень, в ее ненасытную утробу. Кожа девочки серела на глазах, превращаясь в камень, в прах, в ничто. — ВАЛОРИ! — заорал Торвин так, что, казалось, сами стены пещеры содрогнулись. — ВАЛОРИ, ДЕРЖИСЬ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Девочка открыла рот в беззвучном крике, и в этот миг багровый свет, выходящий из нее, вспыхнул ослепительно-ярко. А потом мир взорвался. Торвин не видел, что произошло. Ослепительная вспышка, ударная волна, сокрушительная боль во всем теле — и темнота. Абсолютная, бесконечная, всепоглощающая темнота. Он летел. Или падал. Или плыл сквозь эту темноту, не чувствуя тела, не слыша ни звука, не видя ничего. Я умер, подумал он. Я умер, и это конец. Но где Валори? Где моя девочка? Он попытался крикнуть, но у него не было рта. Попытался открыть глаза, но у него не было глаз. Было только сознание — крошечный островок боли и отчаяния в бескрайнем океане пустоты. Значит, вот она, смерть. Одиночество. Вечность без Лорейн. Без Валори. И вдруг — свет. Тонкий, бледный луч где-то далеко-далеко. Торвин рванулся к нему, не зная, как, не понимая, есть ли у него теперь руки или ноги, но рванулся всем своим существом. Свет приближался, рос, ширился, и вместе с ним приходило ощущение тела — тяжелого, ноющего, разбитого, но своего, родного тела. Торвин открыл глаза. Над ним было небо. Чужое. В багровых и лиловых разводах, с двумя солнцами — одно большое, оранжевое, второе поменьше, белое, похожее на далекую звезду. Запахи были чужими — пряные, терпкие, незнакомые. Трава под ним была синей. Синей, как васильки в поле у его дома, но здесь она росла повсюду, колыхалась под чужим ветром. Он попытался подняться и застонал от боли. Ребра, сломанные щупальцами, отозвались огнем. Тело было сплошным синяком, каждый мускул молил о пощаде. Но он был жив. Жив. Торвин сел, оглядываясь. Вокруг простиралась равнина, уходящая к горизонту, где виднелись очертания гор — причудливых, остроконечных, неестественно высоких. Никаких следов пещеры, леса, ручья. Ничего. Только равнина. Чужая трава. Чужое небо. И тишина. Торвин судорожно ощупал себя. За пазухой, прижатая к самому сердцу, все еще была кукла-зайчик. Он вытащил ее, сжимая в дрожащих руках, и разрыдался. Впервые в жизни он плакал не от горя, а от отчаяния. От полного, абсолютного, сокрушающего отчаяния. — Валори... — прошептал он, глядя в чужое небо. — Где ты, доченька? Где я? Что случилось? Тишина не ответила. Только ветер колыхал синюю траву, и два солнца неспешно плыли по чужому небосклону. Торвин поднялся на ноги, пошатываясь. Меча не было. Существа и Валори небыло. Ничего не было. Только кукла, разбитое тело и пустота в душе, которую ничем не заполнить. Он сделал шаг. Потом другой. Потом третий. Вдали, у подножия причудливых гор, он заметил дым. Тонкую струйку, поднимающуюся к небу. Дым означал людей. Или то, что здесь называлось людьми. Торвин пошел на дым. Каждый шаг отдавался болью, но боль была лучше пустоты. Боль означала, что он еще жив. А пока он жив, он будет искать. Искать свою девочку, даже если для этого придется пройти через всю эту чужую, незнакомую страну, даже если для этого придется спуститься в самый ад. — Я найду тебя, Валори, — прошептал он пересохшими губами, сжимая куклу. — Я обещал маме. Я найду тебя. И пусть этот мир содрогнется от моей ярости. Синяя трава шелестела под ногами, два солнца неспешно плыли по небу, а впереди, у подножия остроконечных гор, ждал дым. И неизвестность. Путь к горам оказался длиннее, чем казалось. Два солнца успели совершить свой неспешный путь по небосводу и скрыться за острыми пиками, уступив место ночи. Но ночь здесь была не та, к которой привык Торвин. Небо зажглось мириадами незнакомых звезд, непривычно ярких, крупных, и среди них висели две луны — одна огромная, красноватая, другая поменьше, зеленоватая, словно гниющий плод.