Последняя глава

Дом был темно-коричневым, почти черным. Внутри всегда пахло свежим деревом и солью — океан был слишком близко. Это был пригород Рейкьявика, тихое место, где по вечерам на улицу лучше было не выходить: ветер на участке был таким сильным, что, казалось, мог сбить с ног. Зато несколько раз в год прямо над крышей вспыхивало северное сияние, окрашивая всё вокруг в нереальный зеленый цвет. Этот дом не появился сразу. Прошло несколько месяцев, прежде чем Майк вообще смог нормально воспринимать реальность, в которой Одиннадцать жива. Сначала они долго жили в её палатке, перемещаясь с места на место. Потом были невзрачные съемные комнаты в городе, где Майк часами сидел у окна, просто наблюдая за тем, как Оди ходит по комнате или спит. Ему нужно было это время. Столько лет он был один, и теперь присутствие другого человека рядом ощущалось почти болезненно. Оди это понимала. Она не навязывалась, не пыталась заговорить первой и подолгу молчала, давая ему возможность привыкнуть. Разговоры были короткими и редкими. Обычно где-то в середине дня Майк задавал один вопрос, который мучил его с самого утра. — Тебе часто было холодно? Оди поднимала глаза и отвлекалась от своих занятий. — Поначалу сильно. Но потом я нашла куртку в одном кемпинге, и стало легче. На следующее утро, когда они ждали, пока закипит чайник в очередной комнатке в мотеле, он спросил снова: — Ты видела, как я… как я сидел в том подвале в Хоукинсе? Перед тем как уехать в Нью-Йорк? Оди долго молчала, перебирая пальцами край стола. — Видела. Ты часами смотрел на рацию. Я хотела ответить, Майк. Очень хотела. Майк кивал и уходил в другую комнату. Ему было тяжело. Депрессия, которая вросла в него за эти пять лет, не могла исчезнуть просто потому, что Оди оказалась рядом. Она всё еще была внутри, давила на плечи, мешала дышать. Но теперь у него был повод заставлять себя вставать по утрам. Идея с домом пришла позже. Они поняли, что им нужно место, где их никто не найдет, и где они смогут просто быть собой. Майк использовал деньги со своих счетов — те самые гонорары за книги, которые он раньше ненавидел. Оформление документов тянулось долго, но это даже помогло им обоим немного успокоиться. Когда они наконец переступили порог своего дома, Майк первым делом открыл окно. В комнату ворвался запах бриза. Одиннадцать стояла посреди гостиной со своим огромным рюкзаком. Она выглядела уставшей, но спокойной. — Теперь это наш дом, — сказал Майк. Голос прозвучал хрипло. Оди медленно провела рукой по деревянной стене, вдыхая запах сосны. — Здесь хорошо. Майк посмотрел на неё и впервые за очень долгое время подумал, что завтрашний день — это не наказание. Это просто следующий день, который они встретят вместе. Жить по-прежнему было трудно, но теперь в этом хотя бы появился смысл. Майк начал посещать психолога, которого нашел почти случайно — вычитал в местной газете в разделе объявлений. Кабинет находился в Рейкьявике, в небольшом светлом здании. Сначала он шел туда с чувством полного поражения, словно признавая, что сам не справляется. Но шаг за шагом, сеанс за сеансом, всё начало становиться на свои места. Психолог, пожилой исландец с тихим голосом, не задавал лишних вопросов о прошлом. Он просто учил Майка заново дышать и не винить себя за то, что он выжил. Долгое время Майк не хотел признаваться себе, что это действительно работает. Он часто думал о том, почему не сделал этого еще в Нью-Йорке. И тут же сам себе отвечал: тогда была вероятность, что с помощью врача он бы окончательно принял смерть Оди и «отпустил» её. И кто знает, где бы он был сейчас? Возможно, сидел бы в своей пустой квартире на Манхэттене, вел бы светские беседы и никогда бы не приехал к этим водопадам. Дома становилось легче. Теперь они могли разговаривать дольше десяти минут, не срываясь в тяжелое молчание. Майк поймал себя на том, что больше не отводит взгляд, когда Оди смотрит на него. Он начал подолгу разглядывать её лицо — новые морщинки у глаз, шрам на подбородке, то, как она хмурится, когда о чем-то думает. Она больше не была образом из его головы. А реальным человеком, женщиной, с которой он жил вместе. Утра стали их личным временем. Майк вставал первым, готовил на двоих нехитрый завтрак — обычно тосты и яичницу — и заваривал крепкий кофе. Они выходили на свою лужайку, кутаясь в теплые свитеры. Ветер здесь всегда был свежим, пахнущим солью и снегом. Они сидели в складных креслах и молча наблюдали за далекими вершинами гор, которые в утреннем свете казались розовыми. — О чем ты думаешь? — спросил он как-то утром, протягивая ей кружку. Оди приняла её, обхватив ладонями, чтобы согреться. Она посмотрела на горы, потом на Майка. — О том, что горы здесь не меняются, — тихо ответила она. — Им всё равно, кто мы и что мы делали. Они просто стоят. Это успокаивает. Майк присел рядом, чувствуя, как тепло от кофе проникает в пальцы. — Психолог сказал мне вчера, что я должен перестать искать смысл в тех пяти годах, — произнес он, глядя вперед. — Что это просто было. Как плохая погода. Её нельзя изменить, её можно только переждать. Оди накрыла его ладонь своей. Её рука была сухой и теплой. — Ты переждал, Майк. Он посмотрел на их переплетенные пальцы. Гнев, который раньше вспыхивал в нем в любой момент, теперь превратился в тихую, тягучую грусть. Он всё еще не понимал до конца многие её поступки, но он перестал требовать от неё искупления. В один из холодных вечеров Майк сидел перед печатной машинкой. Он не работал, просто смотрел на рычаги клавиш и неожиданно вспомнил про те письма. Прощальные записки, которые он оставил в Хоукинсе, в своей спальне. Он засунул их глубоко в щель между стеной и постерами, надеясь, что их найдут только тогда, когда всё уже будет кончено. Внутри всё похолодело. Мысль о том, что мама или Холли могут наткнуться на них во время уборки, вызвала у него приступ тошноты. Ему было страшно. Майк не хотел, чтобы кто-то читал его предсмертные мысли, особенно теперь, когда они остались в прошлом. Это казалось грязным, как будто он оставил в доме заряженный пистолет. Одиннадцать услышала его тяжелое дыхание из кухни. Она вошла, сразу почувствовав его состояние, и просто села рядом, положив руку ему на колено. Майк не стал юлить и честно рассказал ей про письма. Оди слушала, нахмурившись, но потом её лицо смягчилось. — Позвони Уиллу, — предложила она. — Он сейчас в Хоукинсе. Пусть пойдет к тебе и заберет их. Майк дернулся. — Нет, Оди. Уилл их прочитает. Он узнает, что я собирался сделать, и это его добьет. Он будет злиться, будет винить себя. Я не могу так с ним поступить. — Он твой друг, Майк, — Оди мягко сжала его колено, заставляя посмотреть на неё. — Он единственный, кто может это сделать правильно. Тебе нужно, чтобы этих писем там не было. Просто доверься ему. Майк потер лицо ладонями. Она была права, но его пугала сама мысль о таком разговоре спустя столько лет тишины. А потом он зацепился за её фразу. — Погоди. Откуда ты знаешь, что Уилл в Хоукинсе? Оди отвела взгляд. Было видно, что ей тяжело это признавать. — Я иногда… подглядываю за остальными. Совсем чуть-чуть. Просто проверяю, живы ли они. Мне становится очень грустно после этого, но я всё равно это делаю. Майк молча смотрел на неё. Пять лет он думал, что они оба отрезаны от мира, а она всё это время держала руку на пульсе их старой жизни. Он набрался смелости и спросил: — Ты бы хотела позвать их всех сюда? В гости? Лукаса, Макс, Дастина… Глаза Оди на мгновение вспыхнули — в них промелькнула такая искренняя жажда, что у Майка перехватило дыхание. Но она быстро взяла себя в руки. — Не сейчас, — ответила она. — Всех сразу — это слишком много. Мы не справимся. Майк кивнул. Он и сам не был уверен, что сможет выдержать их взгляды и бесконечные вопросы прямо сейчас. Но Уилл… Уилл был другим. — Давай позовем только Уилла, — предложил Майк. — Пусть приедет один. Заберет письма и привезет их нам. Посмотрим, как пойдет. Оди посмотрела на него и слабо, но искренне кивнула. — Да. Только Уилл. Звонок дался Майку тяжело. Он сидел в гостиной, слушая длинные гудки, и чувствовал, как потеют ладони. Когда на том конце подняли трубку и он услышал знакомый голос Уилла, Майк едва не нажал «отбой». Разговор получился скомканным. Майк старался звучать обыденно, насколько это возможно, когда просишь друга, с которым практически не общался несколько лет, залезть в твою старую комнату и забрать бумаги. Уилл сначала молчал, потом растерянно согласился. Взрыв произошел через два часа. Телефон зазвонил резко. Так, что Майк вздрогнул. Стоило ему нажать на кнопку, как из трубки вырвался крик. Уилл не просто говорил — он орал, и его голос срывался от ужаса. — МАЙК! Что это?! Что это за письма?! Ты… ты что, серьезно?! Ты понимаешь, что я сейчас прочитал?! Майк закрыл глаза, слушая, как Уилл на другом конце провода задыхается от слез и гнева. — Успокойся, — тихо сказал Майк, хотя его самого трясло. — Успокойся, Уилл. Всё в порядке. Это уже в прошлом. Я… я живой. Видишь? Я говорю с тобой. — В прошлом?! Ты оставил это в своей комнате! Мама могла их найти! Майк, где ты? Где ты, черт возьми, находишься?! — В Исландии. Приезжай. Я пришлю тебе адрес. Приезжай, и я всё расскажу тебе лично. Обещаю. Через несколько дней Майк стоял в зоне прибытия аэропорта Кефлавик. Когда он увидел осунувшегося Уилла, в помятой куртке – внутри всё сжалось. Уилл бросился к нему, они долго стояли, просто вцепившись друг в друга, не в силах сказать ни слова. Майк ощущал исходящее от него тепло, будто бы и не было этих долгих лет разлуки. Они сели в машину. Дорога до пригорода была долгой, серой и пустой. Уилл молчал, вглядываясь в исландские пейзажи, но Майк видел, как он то и дело бросает на него косые взгляды. — Майк, ты выглядишь… — Уилл замялся. — Лучше, чем я думал. Но… Зачем ты позвал меня сюда? Только из-за писем? Майк крепче сжал руль. Они уже подъезжали к дому. Темно-коричневые стены здания проступили сквозь туман. — Уилл, послушай, — Майк сбросил скорость. — Сейчас мы зайдем внутрь. Там… там кое-кто есть. Уилл нахмурился, в его глазах появилось подозрение. — О чем ты? Нэнси сказала, что ты живешь один. — Просто… будь готов, ладно? — Майк припарковал машину и повернулся к другу. — Это будет сложно. Намного сложнее, чем те письма. Обещай мне, что ты просто зайдешь и не будешь сразу ничего спрашивать. Уилл побледнел. Он, видимо, подумал о чем угодно — вероятнее всего о том, что Майк, скорее всего, окончательно сошел с ума. Но только не о том, что ждало его на самом деле. Они вышли из машины. Ветер сразу ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Майк толкнул дверь дома. В носу привычно защекотало запахом дерева и свежего кофе. — Мы дома, — негромко сказал Майк, пропуская Уилла вперед. Одиннадцать стояла в гостиной у окна. Она не обернулась сразу, продолжая смотреть на океан. Её длинные волосы каскадом спускались на спину, скрывая лицо. Уилл замер в коридоре, его дыхание стало прерывистым. — Майк? — прошептал он, пятясь назад. — Что это… кто это? В этот момент Оди медленно развернулась. Уилл вскрикнул — это был даже не звук, а какой-то хриплый выдох, полный невозможного, дикого ужаса. Он выронил сумку, и та с глухим стуком упала на пол. Его лицо стало белым, как мел, а губы начали беззвучно шевелиться, пытаясь выговорить её имя. — О… Оди? — наконец выдавил он, и его ноги подкосились. Уилл схватился за косяк, чтобы не упасть, глядя на неё так, будто увидел выходца с того света. А Оди просто стояла и смотрела на него со слабой, виноватой улыбкой. Уилл не просто был в шоке — его трясло. После того как первый ступор прошел, его прорвало. Он метался по гостиной, задевая локтями мебель, и его голос сорвался на крик, который, казалось, впитывался в деревянные стены дома. — Ты прыгнул, Майк! Ты реально это сделал! — Уилл тыкал пальцем в сторону окна, за которым где-то вдалеке остались те самые водопады. — Ты написал эти письма, ты всё спланировал… Ты хоть понимаешь, что ты с нами сделал бы?! Опять?! Майк стоял у стены, опустив голову. Слушать это было почти физически больно. Уилл злился на Майка за слабость, а через минуту переключался на Оди. Он смотрел на неё, и в его взгляде смешивались обожание и настоящая ярость. Когда она повторила ему историю про Изнанку, Кали и контейнеры в порту, Уилл просто закрыл лицо руками и заорал. Глухо, в ладони. На пару часов он закрылся в гостевой комнате. Из-за двери не было слышно ни звука, но когда Уилл вышел, его глаза были красными и опухшими. Он подошел к ним и обнял — молча, до хруста в ребрах, прижимая их к себе. Следующие дни были странными. Исландия словно решила показать Уиллу всё, ради чего стоило остаться в живых. Они ходили на хайкинги, подолгу пробираясь через заросли мха и каменистые пустоши. Майк вел их по тропам, которые успел изучить. Однажды ночью небо над домом затянуло фосфорно-зелеными лентами — северное сияние было таким ярким, что освещало лица. Уилл стоял на ветру, задрав голову, и Майк видел, как широко тот улыбается. Но утро отъезда всё равно наступило. Воздух был серым и пах дождем. Такси стояло у края участка, мотор негромко гудел. Уилл закинул рюкзак на заднее сиденье и повернулся к ним. — Когда вы расскажете остальным? — голос Уилла был тихим. — Они имеют право знать. Одиннадцать промолчала. Она стояла чуть позади, в тени козырька крыши, и Майк почувствовал, как она едва заметно сжалась, словно ожидая удара. Он сделал шаг вперед, неосознанно закрывая её плечом, отгораживая от этого вопроса. — Мы не спешим, Уилл, — Майк посмотрел другу прямо в глаза. — У нас впереди много времени. Мы не будем делать это сейчас. Постепенно. Один за другим. Когда она… когда мы оба будем готовы. Уилл долго смотрел на Майка. Он видел эту защитную позу, видел, как Майк теперь держится за свою реальность. — Я буду молчать, — наконец сказал Уилл. Он обнял их напоследок, коротко и сильно. Сел в машину, и такси медленно покатилось прочь, поднимая пыль. Когда автомобиль скрылся за поворотом, в пригороде воцарилась тяжелая, почти осязаемая тишина. Майк и Оди вернулись в дом, и первое, что бросилось ему в глаза — тонкий конверт, оставленный Уиллом на подоконнике в гостиной. Внутри всё болезненно сжалось. Майк подошел и взял бумаги в руки. Вес конверта был неощутим, но почему-то чувствовался, словно внутри находилась тонна камней. Пропитанный запахом его прошлой жизни, от которой всё еще несло безнадегой. Но теперь он точно знал, что нужно делать. Вечером, когда сумерки начали окрашивать небо в глубокий синий цвет, Майк разжег на лужайке костер. Ветер пытался задуть пламя, но он терпеливо подкладывал ветки, пока огонь не стал ровным и сильным. Оди вышла из дома, плотно укутанная в шерстяной плед. Она подошла тихо, остановилась в паре шагов и спросила: — Что ты делаешь? Майк ответил не сразу. Он молча протянул ей руку и немного притянул к себе, заставляя встать рядом, чувствуя её тепло сквозь ткань пледа. Он достал первую записку. «Маме». Она вспыхнула мгновенно, превращаясь в черный скрюченный лоскут. За ней полетела вторая, третья. Майк смотрел, как исчезают его страхи, его отчаяние и его прощания. Когда последнее письмо превратилось в пепел, который ветер тут же унес в сторону океана, он вдруг развернулся к Оди. Майк взял её лицо в свои ладони. Кожа была прохладной от вечернего воздуха, но под пальцами он чувствовал жизнь — мерное биение пульса, её дыхание. Он внимательно вглядывался в неё, словно пытался запомнить каждую черточку заново. — Знаешь, за что я себя винил больше всего? — тихо спросил он. Оди с непониманием покачала горой, не сводя с него глаз. — Что тогда, перед тем как ты… сделала это… — Майк запнулся, но тут же продолжил, — я не ответил тебе. Не сказал самое главное. Зрачки Одиннадцать расширились. Она всё поняла. Он почувствовал, как она мелко, почти незаметно задрожала в его руках. — Я тебя люблю, — сказал Майк. Это было самой большой правдой в мире. Такой же неоспоримой, как то, что Земля круглая, или то, что после долгой зимы всегда наступает весна. Это была истина, которая удерживала его на плаву, даже когда он сам этого не хотел. Майк любил её настолько сильно, что готов был кинуться в пропасть, лишь бы не быть одному. И, в общем-то, он это и сделал однажды. Оди всхлипнула, и первая слеза скатилась по её щеке. Майк начал сцеловывать эти слезы. Он оставлял на её лице сотни крошечных, нежных поцелуев, закрывая ими шрамы, морщинки и следы прошлой боли. Он не пропустил ни одного участка, пока её лицо не стало влажным и горячим под его губами. А потом его губы обрушились на её, и Майк почувствовал, как зияющая дыра в груди, которая была с ним на протяжении всех этих лет, наконец-то затянулась. Теперь уже насовсем.