Последняя глава

Молниеносная мысль пронеслась в голове: так ощущается смерть. Майк был уверен, что это тот самый момент, когда душа наконец покидает тело, как пишут в книгах. Но через секунду он понял, что что-то не так. Гул водопадов никуда не делся — он всё так же бил по барабанным перепонкам. Промокшая насквозь одежда по-прежнему неприятно липла к коже, а ледяные брызги жгли лицо. Мертвые не должны ощущать холод. Мертвые не должны чувствовать, как чешется кожа от мокрой шерсти свитера, как бьется сердце — часто, болезненно, в самом горле. Майк открыл глаза. Верхушка скалы, которая только что стремительно отдалялась, теперь начала неспешно приближаться. Он не падал. Он летел вверх, и теперь это действительно ощущалось как полет — плавный, контролируемый и совершенно невозможный. Внутри всё похолодело. Озарение ударило сильнее, чем могла бы ударить вода внизу. Майк еще не видел её, но он уже знал. Знал так четко, что в груди стало тесно от дикого, парализующего страха. — Нет, нет, нет… — зашептал он, задыхаясь. — Этого не может быть. Пожалуйста, нет. Он не хотел верить. Он до последнего надеялся, что это какой-то изощренный предсмертный бред, что его мозг просто подсовывает ему самую желанную картинку перед тем, как окончательно погаснуть. Майк умолял темноту вернуть всё назад, позволить ему коснуться камней, закончить эту пытку. Он не хотел верить в чудо, потому что чудо означало, что все эти пять лет ада были… чем? Ошибкой? Проверкой? Но когда он перелетел край обрыва, иллюзия не рассыпалась. Мир остался прежним: то же голубое небо, те же ватные тучи и тот же мох. Изменилось только одно. На краю скалы стояла она. Весь воздух в легких превратился в свинец. Она повзрослела. Сильно. Это была уже не та девочка в розовом платье или в нелепой одежде, сворованной из шкафа Нэнси. На ней была поношенная рубашка в полоску и джинсовый комбинезон, надетый поверх. Тяжелые армейские ботинки были густо залеплены грязью и исландским мхом. Волосы стали совсем длинными — часть была небрежно собрана сзади, а остальные густыми темными волнами спускались до самых ребер. Она выглядела как человек, который прошел пешком полмира. Из её носа тонкой, яркой струйкой текла кровь, пачкая губы. Она была нахмурена, зубы сцеплены, а правая рука выставлена вперед — она буквально сжимала пространство вокруг него, контролируя каждый миллиметр его веса. Одиннадцать не стала церемониться. Как только его ноги оказались над твердой землей, она резко, почти зло обрушила руку вниз. Майк больно рухнул на колени, выставив ладони вперед и впиваясь в острые камни. Боль была острой, пульсирующей — и это было окончательным доказательством того, что он не в раю. Он несколько секунд просто смотрел на свои руки, на грязные ногти, на капли воды, падающие с волос на камни. А потом медленно, неверяще поднял взгляд на неё. Майк хотел что-то сказать. У него в голове вертелись тысячи слов: от «как?» до «ненавижу тебя». Но Оди не дала ему даже открыть рот. Она сорвалась на крик. — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! — заорала она, и её голос дрожал от такой ярости и такого отчаяния, что Майк непроизвольно втянул голову в плечи. — О чем ты думал, Майк?! Что было бы, если бы я не успела?! Если бы я опоздала на минуту?! Она кричала, и вместе с криком из неё хлынули слезы, мгновенно смешиваясь с кровью на её лице. Одиннадцать стояла здесь, перед ним, живая и невредимая, дрожащая от гнева, и Майк наконец-то осознал: она не призрак. Она здесь. И она только что увидела, как он пытается убить себя. Ему казалось, что если он моргнет чуть дольше обычного, она рассыпется, превратится в пепел, как тогда. Оди же не могла стоять на месте. Она начала ходить туда-сюда по кромке обрыва, ломая пальцы, что-то быстро и бессвязно бормоча себе под нос на вперемешку с рыданиями. Майк медленно, цепляясь за скользкие камни, поднялся с колен. Он был бледным до синевы, его била крупная дрожь — то ли от ледяной воды, то ли от шока. В горле застрял сухой ком, который не давал дышать. Он попытался сглотнуть, но во рту было сухо. — Как…? — выдавил он из себя единственное слово. Голос был едва слышным, чужим. Оди его не слышала. Она была слишком глубоко в своей собственной истерике. Она тяжело, со свистом дышала и вдруг со всей силы пнула подвернувшийся под ногу камень. Тот улетел в бездну — туда, куда секунду назад должен был отправиться Майк. Этот звук — стук камня о выступ — привел Майка в чувство. Внутри него что-то лопнуло. Годы сдерживаемой боли, тысячи исписанных страниц, одинокие ночи в Нью-Йорке и та пустая яма внутри, которая стала его вечным спутником — всё это превратилось в чистую, обжигающую ярость. Он подлетел к ней в два шага. Схватил за плечи и встряхнул так сильно, что её голова мотнулась. — КАК ЭТО ВОЗМОЖНО?! — заорал он прямо ей в лицо, перекрывая гул водопадов. — Ты… ты… Всё это время?! Всё это чертово время ты была жива?! Ты была где-то здесь, ела, спала?! Пока я… Он запнулся, дыхание перехватило от подступивших слез, но он не дал себе замолчать. — Я похоронил тебя, Оди! Я пять лет не жил, я просто ждал, когда смогу сдохнуть и оказаться рядом с тобой! А ты… ты всё это время была целой и невредимой?! Ты смотрела… На все это? Ты хоть представляешь, что ты со мной сделала?! Оди замерла. Она не пыталась вырваться, её плечи под его пальцами казались хрупкими, но холодными. Она подняла на него глаза, в которых не было ничего, кроме бесконечной, изматывающей усталости. — У меня не было выбора, Майк, — прошептала она, и её голос был полон горечи. — Выбора не было. — Всегда есть выбор! — выплюнул он, почти отталкивая её от себя. — Ты могла подать знак. Одно слово. Одно письмо! — Нет! — Одиннадцать снова сорвалась на крик, и свежая кровь из носа капнула на её полосатую рубашку. — Если бы я осталась, если бы я не ушла тогда… всё бы повторилось! Они бы не остановились, Майк. Никогда. Военные, лаборатория… пока я была в Хоукинсе, вы все были мишенями. Я — беда. Я всегда навлекаю беду на всех, кого люблю. Ты думаешь, мне было легко? Думаешь, я не хотела вернуться? Она схватилась за лямки своего тяжелого рюкзака, костяшки её пальцев побелели. — Я должна была исчезнуть так, чтобы в это поверили все. Чтобы за мной перестали охотиться. Если бы они узнали, что я жива, они бы вырезали весь Хоукинс, чтобы добраться до меня. Рано или поздно меня бы убили по-настоящему. И тебя вместе со мной. Всех! Я спасала тебя! — Спасала?! — Майк истерически рассмеялся, хватаясь за голову. — Посмотри на меня! Ты думаешь, это — спасение? Я не живу. Я потерял друзей. Я превратился в призрака, который пишет книги о мертвой девочке, потому что у него больше ничего не осталось! Ты не спасла меня, Оди. Ты заставила меня прожить пять лет в аду, и ради чего? Ради того, чтобы я сегодня шагнул с этой скалы?! Он сделал шаг назад, глядя на неё так, будто видел впервые. Боль была настолько сильной, что она стала физической — где-то в районе солнечного сплетения всё скрутило узлом. — Ты соврала мне. Ты всегда говорила, что мы друзья, что мы не лжем друг другу. Но ты совершила самую страшную ложь. Ты заставила меня поверить в свою смерть. И я не знаю… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя за то, что ты заставила меня это пережить. Майк закрыл глаза и просто опустил руки. Ярость ушла так же резко, как и началась, оставив после себя только гулкую пустоту. Они молчали долго. Майк слышал только рев воды и собственное неровное дыхание. Оди медленно подошла и села на мокрый мох рядом с ним. Между ними было всего полметра, но это расстояние казалось Майку бесконечной пропастью. — Расскажи, — Майк наконец нашел в себе силы заговорить. — Расскажи, как всё было на самом деле. Только без вранья. Пожалуйста. Оди шмыгнула носом, вытирая остатки крови рукавом рубашки. — Там, у Врат… это была не я, Майк. Это была Кали. Она создала иллюзию, когда поняла, что я не смогу закрыть их и выжить. Пока все смотрели, как я якобы исчезаю в Изнанке, настоящая я уже была в лесу, за периметром. Все вокруг разрушалась, Врата схлопывались, но меня там не было. Я просто бежала. Ни о чем не думала, кроме тебя. Только твоё лицо было в голове. Майк слушал, и ему казалось, что он читает черновик собственной книги, который кто-то жестоко переписал. Одиннадцать продолжила, тяжело выдохнув. — Я знала: если я вернусь, они не оставят нас в покое. Тебя бы таскали на допросы, Хоукинс бы превратили в режимный объект. Рано или поздно меня бы нашли и убили, а ты бы пострадал просто за то, что был рядом. Я решила, что всем будет лучше, если я останусь мертвой. — Как ты оказалась здесь? У тебя же ни документов, ни черта не было. — Я добралась до порта в Норфолке. Это было не так сложно — я просто заставляла охранников смотреть в другую сторону. Пробралась на сухогруз, который шел в Европу. Три недели сидела в контейнере, ела сухпайки, которые там нашла. А когда корабль причалил в Рейкьявике на дозаправку, я просто вышла. Исландия большая, здесь легко потеряться. Никто не спрашивает паспорт у девчонки, которой официально не существует. — И где ты жила всё это время? — Майк наконец повернул к ней голову. — Пять лет. — Кочую. Нахожу старые хижины пастухов, овчарни — вроде той, где ты ночевал. Живу там по паре дней, пока есть силы и еда. Потом иду дальше. Я обошла почти весь остров. — А деньги? На что ты покупаешь продукты? Оди отвела взгляд. Ей явно было не по себе от этого признания. — Ворую. У туристов в аэропорту или на смотровых площадках. Я просто выбираю кого-то побогаче и притягиваю их кошелек к себе. Зато так у меня есть наличные на хлеб и консервы. Они думают, что просто выронили деньги в траву или потеряли в толпе. Майк вдруг застыл. Фраза про овчарню эхом отозвалась в голове, выбивая почву из-под ног. Он медленно повернулся к ней, вглядываясь в её лицо, которое теперь казалось почти прозрачным на солнце. — Откуда ты знаешь про ту хижину? — его голос прозвучал неестественно ровно. — Про овчарню, где я ночевал? Одиннадцать посмотрела на него в упор. — Я была там, Майк. Не так, как сейчас, но я видела всё… Я приходила в твоё сознание. Смотрела, как ты живешь. Мне было невыносимо видеть тебя таким. Я ненавидела себя за то, что это я причинила тебе эту боль, но я ничего не могла сделать. Я просто смотрела. Майка прошиб холодный пот, несмотря на ледяной ветер. Он вспомнил все свои самые темные ночи. Вспомнил, как выл в подушку в Нью-Йорке, как пьяная Нэнси орала на него в коридоре, как он часами смотрел в потолок, желая только одного — чтобы всё это кончилось. И она всё это время была там. Безмолвным зрителем его разрушения. Видела, как ему плохо, и ничего не делала. — Так ты и нашла меня? Через Пустоту? Оди кивнула, и её подбородок снова задрожал. — Я была у тебя в голове в тот момент, когда ты писал те записки в Хоукинсе. Маме, Уиллу… остальным. Это была чистая случайность, Майк. Если бы я не заглянула к тебе именно в ту минуту… — она снова закрыла лицо руками, и из-под пальцев брызнули слезы. — Я боюсь даже думать об этом. Она сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь взять себя в руки. — С того дня я заходила в твоё сознание по несколько раз в сутки. Это изматывало меня, голова раскалывалась так, что я не могла стоять, но я боялась пропустить момент. Боялась, что ты сделаешь это, а я буду не готова. Мест с тремя водопадами в Исландии всего два. Одно на другом конце острова, это — ближе. Я догадалась, что ты придешь сюда. Одиннадцать кивнула в сторону холмов за их спиной. — Я пришла сюда два дня назад. Поставила палатку в низине и просто ждала. Сегодня утром я проснулась от крика. Твоего крика. Я просто услышала, как ты орешь на всё это плато. И побежала. А дальше… ты сам знаешь. Майк смотрел на неё, и внутри него всё окончательно рассыпалось. У неё была своя правда — она спасала себя и его от военных. У него была своя — он пять лет умирал в одиночестве. И то, что она всё это время тайком подглядывала за его жизнью, не делало его жизнь легче. Это просто значило, что она знала всё, но продолжала прятаться. До самой последней секунды, когда у него уже не осталось выбора. Они стояли друг напротив друга на краю этой скалы — два человека, которые за пять лет научились выживать, но совершенно разучились жить вместе. Майк долго не отвечал. Он смотрел на нее, и в голове никак не укладывалось, что этот человек — из плоти и крови, с грязными волосами и запекшейся кровью под носом — и есть та самая Оди. Его Оди. Злость никуда не ушла, она просто сменила форму. Из жгучего пламени она превратилась в тяжелый, холодный камень в желудке. Ему хотелось задать еще тысячу вопросов, спросить, как она могла заставлять его верить в свою смерть каждый чертов день, но слова застревали в горле. Он чувствовал себя выжатым. — Что ты хочешь, чтобы я делал дальше? — наконец выдавил он. Голос звучал надтреснуто. — У меня больше нет сил, Оди. На ссоры, на крики… на всё это. Я приехал сюда, чтобы сдохнуть. У меня был план, была точка. А теперь… что? Ты хочешь, чтобы я ушел? Сделал вид, что никогда не видел тебя здесь? Он обвел рукой пустой горизонт, словно предлагая ей исчезнуть прямо сейчас. Оди вздрогнула. Она то ли всхлипнула, то ли надрывно, почти безумно засмеялась, вытирая лицо грязным рукавом. — Господи, Майк, нет… Я не знаю, как это описать. Я прожила здесь пять лет, и каждую секунду, каждый вдох я хотела вернуться. Ты не представляешь, сколько раз я стояла в порту Рейкьявика и смотрела на корабли, идущие в Америку. Я почти переступала через трап. Но потом… страх за тебя, за Дастина и Лукаса, Макс и Уилла… Этот страх всегда оказывался сильнее. Я думала, что если я останусь мертвой, вы будете в безопасности. Что это единственный способ дать вам прожить нормальную жизнь. — Нормальную жизнь? — Майк горько усмехнулся, глядя на свои дрожащие руки. — Ты серьезно? — Но сейчас ты здесь, — она сделала робкий шаг к нему, но вовремя остановилась, видя, как он напрягся. — И я больше не могу заставлять себя прятаться. Нет ничего, чего бы я хотела сильнее… чем просто быть здесь. С тобой. Майк закрыл глаза. Ветер хлестал его по лицу, напоминая, что он всё еще на краю обрыва. Это была его самая большая мечта и его самый страшный кошмар одновременно. Он. Она. Исландская пустошь. Вдвоем против всего мира. Именно так, как они когда-то представляли, сидя в полумраке подвала и строя планы, которым не суждено было сбыться в Хоукинсе. Он чувствовал себя так, будто его только что вытащили из петли. Шея еще болела, а в глазах двоилось, но он уже стоял на земле. Бросить её здесь сейчас, после всего, что он узнал… это ощущалось в корне неправильным. Какой-то частью сознания Майк понимал: он никогда не сможет простить её до конца. Эта рана останется с ним навсегда. Но прямо сейчас, под этим холодным небом, у него впервые за пять лет появилось что-то реальное. Не книги, не воспоминания, не выдуманные сюжеты, а она. Майк сделал глубокий, болезненный вдох, чувствуя, как ледяной воздух наполняет легкие. — Я не знаю, как мы будем это делать, — тихо сказал он, наконец открывая глаза и глядя ей прямо в лицо. — Я не знаю, как я буду смотреть на тебя завтра утром и не вспоминать эти пять лет ада. Но прыгать мне больше не хочется. Он посмотрел на бурлящую воду внизу, которая больше не казалась ему спасением. Теперь это была просто вода. Красивая, мощная, но чужая стихия. Майк медленно протянул руку и, помедлив секунду, едва коснулся рукава её комбинезона. Ткань была грубой и холодной. Он действительно умер там, в свободном падении. Та версия Майка Уилера, которая была одержима смертью, осталась внизу, на камнях. А этот новый Майк, замерзший и опустошенный, просто хотел сделать шаг прочь от края. — Пойдем, — сказал он, кивнув в сторону её палатки. — Нам… нам нужно хотя бы поесть. Оди кивнула, и на её лице впервые проступило что-то, отдаленно напоминающее облегчение. Они двинулись по мху, медленно и неуклюже, как люди, заново учившиеся ходить. Впереди была неизвестность, возможно — еще более сложная, чем всё, что было раньше. Но теперь это была их общая неизвестность.