Вместе.

7 утра. холод. утренняя рутина. все одинаковое. каждое утро начиналось одинаково. Снег скрипел под сапогами, как битое стекло. Январское солнце, тусклое и холодное, едва пробивалось сквозь серую хмарь, когда я подходил к школе. Старое здание смотрело на меня пустыми глазницами окон, а за спиной, у самой кромки леса, замерли заснеженные ели — огромные, молчаливые, словно ждали, когда я допущу ошибку. Но это были лишь его воображение, возможно, психика поломалась, после того ужаса, что преследовал парнишу такой же снежной зимой два года назад? Обычный день. Уроки тянулись бесконечно. Запах хлорки, мела и застарелых котлет из столовой въедался в одежду. Ромка с Бяшей о чем-то громко спорили на задней парте, обсуждая очередную «стрелку», а Антон сидел тихо, стараясь не привлекать внимания. Его пальцы в кармане то и дело касались края свернутого в трубку листа. На перемене Антон вспомнил про портрет, который нарисовал вечером перед сном и вышел в коридор, держа рисунок в руках. Катя стояла у окна, поправляя свой неизменный бант и рассматривая что-то в маленьком зеркальце. Вокруг неё, как всегда, витало облако высокомерия. — Катя, — позвал Антон русую. Она обернулась, приподняв бровь. В её взгляде читалось привычное «чего тебе, Петров?». — Вот. Это тебе. Я.. Мне захотелось его нарисовать, после вчерашней состыковки. — мямля произнес Антон, отводя взгляд в сторону Он протянул ей листок. Это был портрет. Он рисовал его вчера допоздна, при свете настольной лампы, пока за окном выла метель. На бумаге Катя выглядела иначе: исчезла колючая усмешка, взгляд стал мягче, почти задумчивым. Петров старался передать каждую прядь её волос, блеск серёжек и ту странную, скрытую за вредным характером уязвимость, которую, казалось, видел только юнец. Катя взяла листок. Она молчала долго, слишком долго. Сердце забилось где-то в горле. Бяша сзади что-то выкрикнул, но Антон не услышал. Он смотрел только на неё. — Ну надо же, — наконец выдавила она, и её щеки едва заметно порозовели. — Не знала, что ты такой подлиза, Петров. Но… линии ровные. Ладно, сойдёт. Буду считать, что это твоё извинение за тупость на прошлой алгебре. — Она аккуратно спрятала рисунок в свой нарядный портфель. На секунду Антону показалось, что она улыбнулась — по-настоящему, без издёвки. И в этот миг Катя Смирнова не казалась ему такой уж ядкой. * Путь домой был быстрым. Антон почти бежал, чувствуя, как лес тянет к нему свои костлявые ветки-лапы. Дома пахло теплом и маминым супом. Едва он успел снять пальто, как из комнаты выскочила Оля. — Тоша! Пришёл! — она вцепилась Антону в пукк, сияя, как маленькое солнышко. — Скорее, там сейчас начнутся «Утиные истории»! Ты обещал! Петров улыбнулся. После холодного школьного дня, восторженный голос сестрёнки был лучшим лекарством. Они устроились в большой комнате. Старый телевизор долго прогревался, прежде чем на экране появилось зернистое изображение. — Садись ближе, а то звук тихий, — зашептала Оля, кутаясь в старый свитер старшего брата. Они сидели на диване, поджав ноги. На экране Скрудж Макдак нырял в свои золотые монеты, а Зигзаг Маккряк снова разбивал самолёт. Оля смеялась, тыча пальцем в экран, и Антон смеялся вместе с ней. В эти минуты мир за стенами дома переставал существовать. Не было ни пугающей зимы, ни злых детей. Были только они, яркие краски мультфильма и уютная полутьма комнаты. — Тоша, а завтра будет так же хорошо? — спросила она, когда пошли титры. Белобрысый посмотрел на тёмное окно. Там, за стеклом, на фоне синего снега, качалась ветка березы, похожая на тонкий, длинный палец. — Обязательно, Оля, — ответил старший, обнимая её за плечи. — Завтра будет ещё лучше. Он понемногу начинал верить в свои слова. Ведь в этом лесу, начинает расцветать спокойствие, больше никаких зверей, ни каких пропаж, в поселке становилось безопасно. С этими мыслями, Антон выключил телевизор, и приказал младшей делать уроки и готовиться ко сну, сам же он скрылся за дверью и помоется в свою комнату.