Вместе.

Февраль в этом году был злым. Мороз не отпускал посёлок, цепляясь за крыши домов и заставляя людей кутаться в несколько слоёв одежды. Антон стоял у школьного окна на перемене и смотрел, как за стеклом кружатся тяжёлые снежинки. Внутри него тоже было холодно — пусто и зябко, как в неотапливаемой комнате. Он не знал, когда это началось. Наверное, ещё в той кладовке, когда они просидели всю ночь, и он смотрел, как Катя спит, и думал о том, какая она разная — злая на людях и беззащитная во сне. Или когда она принесла ему печенье, стояла на пороге и смущённо переминалась с ноги на ногу. Или когда он рисовал её — но не ту, колючую, а ту, что пряталась за этой колючестью. — Петров, ты чего завис? — раздалось за спиной. Антон обернулся. Ромка стоял, прислонившись плечом к косяку, и лениво жевал булку. Рядом топтался Бяша, поглядывая то на одного, то на другого. — Думаю, — ответил Антон. — Ага, я вижу. — Ромка усмехнулся и подошёл ближе. — Слушай, Тоха, ты чего последнее время как не в себе? На уроках сидишь, в одну точку смотришь. Катьку, что ли, вспоминаешь? —Антон дёрнулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Не твоё дело, — буркнул он. — Ого, — Ромка поднял руки. — Ладно-ладно, я просто спросил. Но ты смотри, она же тебя сожрёт, если узнает, что ты о ней думаешь. Антон промолчал. Ромка хмыкнул, пихнул Бяшу, и они ушли в конец коридора, оставив его одного. После уроков Антон вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, заставив зажмуриться. Он стоял на крыльце, глядя на заснеженный школьный двор, и думал о том, что нужно идти домой. Но ноги не слушались. — Петров! — Он обернулся. Катя спускалась по ступенькам, на ходу застёгивая куртку. Её лицо раскраснелось от холода, из-под шапки выбивались русые пряди. Она смотрела на него с недоумением. — Ты чего стоишь? Замёрзнешь же. — Думаю, — ответил он, как Ромке. Катя фыркнула, но в этом звуке не было привычной злости. — Ты всегда думаешь, Петров. Вечно в своих мыслях. Пойдём, провожу тебя, а то ещё простынешь, и будешь меня на уроках раздражать своим кашлем. Она пошла вперёд, и Антон, помедлив секунду, двинулся за ней. Они шли по заснеженной улице, и между ними повисла та странная тишина, которая бывает, когда оба хотят сказать что-то важное, но боятся. — Кать, — начал Антон, и его голос прозвучал хрипло. — Что? — Она остановилась, повернулась к нему. Снежинки падали на её ресницы, и она моргала, стряхивая их. — Я хочу тебе кое-что сказать, — сказал он, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Но я не знаю, как. Катя прищурилась, насторожившись, но в глазах мелькнуло что-то — любопытство? Надежда? — Говори, — сказала она коротко. Антон замолчал. Слова застревали в горле, и он ненавидел себя за эту неловкость. Он смотрел на её щёки, раскрасневшиеся от мороза, на её руки, спрятанные в карманы куртки, на тени под глазами, которые стали заметнее за последние недели. — Ты… — начал он и снова запнулся. — Я хочу быть рядом с тобой. Не просто друзьями. По-другому. Катя застыла. Её глаза расширились, и она смотрела на него так, будто он только что сказал что-то невероятное. — Что? — переспросила она тихо. — Я люблю тебя, Кать, — выдохнул Антон, и после этих слов стало легче. — Я не знаю, когда это случилось. Наверное, с того дня, как мы сидели в кладовке. Ты там была другой. Настоящей. И я понял, что не хочу тебя потерять. Тишина повисла между ними, плотная и звенящая. Снег падал, укрывая их плечи белым слоем, и Катя смотрела на него с каким-то странным выражением, которое он не мог расшифровать. — Ты серьёзно? — спросила она наконец, и в голосе не было привычной колючести. Только дрожь. — Серьёзно, — ответил Антон. Она молчала. Долго, слишком долго. Антон уже готов был провалиться сквозь снег, когда Катя вдруг шагнула к нему и ударила кулаком в плечо. Несильно, скорее от отчаяния. — Ты дурак, Петров, — сказала она, и голос её сорвался. — Ты же знаешь, что я злая. Что я всех кусаю. Зачем тебе это? — Антон улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — А я люблю тебя такую, — ответил он. — Колючую. Катя фыркнула, но в этом звуке слышались слёзы. Она подняла на него глаза, и в них больше не было страха. Только свет. — Я тебя тоже люблю, — сказала она, и слова дались ей с трудом, как будто она вытаскивала их из самой глубины. — И я ненавижу тебя за это. — Знаю, — ответил Антон. Он протянул руку и взял её ладонь. Она не отдёрнула. Пальцы Кати были холодными, но он держал их, не давая ей уйти. — Теперь мы вместе? — спросил он тихо. — Вместе, — ответила она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — И если ты обидишь меня, Петров, я тебя прибью. — Обещаю. Они стояли посреди заснеженной улицы, держась за руки, и снежинки кружились вокруг них, мягкие и холодные. Но внутри Антона больше не было холода. Только свет, разливающийся по всему телу, и тепло, которое не могла унести никакая зима. Дома его встретила Оля. Она сидела в коридоре, раскладывая фломастеры, и, увидев брата, вскочила с радостным визгом. — Тоша! Пришёл! Я нарисовала тебе рыцаря! Антон улыбнулся, потрепал сестру по голове, но мысли его были далеко. Он смотрел в окно на падающий снег и вспоминал, как Катя сжала его руку, как она сказала «вместе». За ужином мама хмуро смотрела на его странную улыбку, но ничего не спросила. Отец, вернувшийся с работы, молча ел суп, поглядывая на него с лёгким недоумением. Ночью Антон сидел на подоконнике и смотрел на заснеженный лес. Теперь он не казался ему страшным. Он просто был — холодный, далёкий, равнодушный. А в доме, на первом этаже, спала Оля, на кухне мыла посуду мама, и где-то в соседнем доме, наверное, тоже сидела на подоконнике Катя и смотрела на снег. Он улыбнулся и подумал, что февраль — не такой уж и злой месяц.