Контракт на «Авось»

В первые месяцы после переезда их жизнь обретала свой ритм. Не тот судорожный, сбивчивый ритм двух сердец, бьющихся в такт неопределённости, а ровное, уверенное биение общего пульса. Они учились жить вместе, и вместе преодолевать трудности. Первое серьезное испытание для Айзавы пришло вместе с ноябрем. Питер сбросил яркий осенний наряд и обнажил свою истинную, властную натуру. Небо нависло низко и тяжело, из него посыпалась не снежная пыль, а холодная, назойливая крупа, сбиваемая ветром в лицо. Погода за последнюю неделю была крайне неустойчивой: слякоть, пронизывающая до костей, сменилась гололедицей, затем снова слякоть, затем выпал тонкий слой снега, потом снова гололед и опять слякоть. И это события только за прошедшую неделю. Изуку сказал, что им ещё повезло, потому что в прошлом году такая погода стояла уже с октября. Однако самую большую сложность создавал пронизывающий до костей холодный и, что самое неприятное, влажный ветер. Из-за него любое снижение температуры воспринималось в десятки раз сильнее. А потом начался первый настоящий снегопад, который за одну ночь укрыл дворы и парализовал дороги Питера. Люди стали осторожно передвигаться, опасаясь оступиться, ведь под свежим снегом мог скрываться ещё вчерашний гололёд. Изуку встретил это, как старый солдат — без восторга, но с уважительной готовностью. Айзава же… смотрел на белый, неестественно тихий мир за окном с отстраненным любопытством патологоанатома, впервые увидевшего живого пациента. Его первая самостоятельная попытка дойти до магазина закончилась возвращением через пятнадцать минут: он был полностью покрыт снегом, а в пальцах, отказывавшихся нормально разгибаться, чувствовалась скрытая дрожь. — Ты думал, что твой пуховик — это предел защиты от стихии? — спросил Изуку, помогая ему стянуть ботинки с промёрзших ног. — Здесь нужна другая броня. Так началось их практическое изучение русской зимы. Изуку оказался безжалостным инструктором. Никакого «авось пронесет». Только чёткие правила: натуральные ткани, никакой синтетики прямо к телу; шапка и шарф — не аксессуар, а средство выживания; по две пары носков в особенно холодные дни; обязательно подштанники; и главное — движение. «Замерзают не от холода, а от неподвижности», — говорил он, заставляя Айзаву не стоять на остановке, а ходить взад-вперед. Шота слушался, скрипя зубами от неудобства, но вскоре с удивлением обнаружил, что эта ритуальная подготовка к выходу и сама зимняя стужа… дисциплинируют. Ты не можешь позволить себе роскошь недомыслия или рассеянности. Холод прощает ошибки только однажды. Эта суровая ясность, этот постоянный тонус выживания оказались ему странно близки. Но если зима была суровым инструктором, то главный экзамен под названием «Новый год» оказался чем-то сродни стратегической операции с элементами абсурда. За месяц до праздника квартиру родителей Мидории, а вслед за ней и их скромное жилище, начало медленно, но неотвратимо заполнять ощущение Нового года. Оно витало в воздухе вместе с запахом мандаринов, которые Дмитрий приносил ящиками («Для витаминов и настроения!»). Оно материализовалось в виде коробок с гирляндами и старыми, чуть потрескавшимися стеклянными шарами, которые Инко привезла «на всякий случай». Оно звучало в фоновом гуле телевизора, где круглосуточно шли тематические передачи, сериалы и фильмы. — Это не просто праздник, — объяснял Изуку вечером, раскладывая на столе ворох каких-то бумажных заготовок. — Это ритуал коллективного выживания. Самый тёмный, самый холодный период. Нужно создать искусственное солнце, искусственное изобилие и веру в то, что всё обязательно станет лучше. Поэтому всё — через край. Айзава наблюдал, как его всегда рациональный, трезвый партнёр превращается в одержимого режиссёра масштабного, бессмысленного с точки зрения логики спектакля. Они вместе выбирали ёлку на рынке («Пышная, но чтобы в угол влезла!»), и Айзава впервые в жизни нёс по улице пахнущее хвоей дерево, чувствуя себя участником какого-то древнего, славянского обряда. Они вешали гирлянды, и Изуку, стоя на табуретке, спорил с ним о равномерности распределения света с серьёзностью стратега, планирующего освещение штаба. Главным событием стала готовка. 31 декабря Инко и Дмитрий ворвались в их квартиру с сумками продуктов, энергией урагана и непоколебимой уверенностью, что «мальчики сами себя не прокормят». Кухня превратилась в штаб. Дмитрий командовал процессом засолки селёдки под шубой и нарезкой обильной закуски. Инко властвовала над духовкой, где готовилась курочка, и домашние сухари. Изуку, как офицер связи, носился между ними, резал, чистил, мешал. Айзаве, видя его полную беспомощность в происходящем, было поручено одно: «Замешивать майонез в салаты и раскладывать закуски». Он стоял у стола с огромной миской, с серьёзностью сапёра выполнял свою миссию и ловил на себе взгляды. Взгляд Инко — одобрительный, тёплый. Взгляд Дмитрия — оценивающий, но вскоре смягчающийся кивком: «Правильно. Главное, чтобы за борта не вышло». И взгляд Изуку — сияющий, полный такого откровенного счастья и гордости, что у Айзавы на мгновение перехватывало дыхание. Он был не гостем. Он был частью этого хаотичного, шумного, пахнущего майонезом и надеждой механизма. Когда на столе, наконец, ломилось от еды, а за окном сгустилась настоящая, зимняя ночь, наступила кульминация. Бой курантов, блеск шампанского в бокалах. Громкие тосты Дмитрия «за здоровье, за еще большее счастье, чтобы снег не замел, а дорогу к дому указывал!». Тёплое объятие Инко. И затем — момент, когда все стихли, загадывая желание под бой часов. Айзава смотрел на отражение гирлянд в тёмном окне, на профиль Изуку рядом, и в его обычно строгой голове не возникло глобальных желаний. Возникла лишь тихая, непреложная уверенность: оно уже сбылось. Я дома. Позже, когда родители уехали, оставив горы еды и ощущение приятной усталости, они сидели на полу у окна, слушая, как грохочет за стенами праздничный салют, освещающий снег вспышками синего, красного, зелёного. — Итак, — сказал Айзава, отодвигая тарелку. — Ритуал завершён. Мы создали искусственное солнце. — Искусственное? — Изуку усмехнулся, прислонившись к нему плечом. — По-моему, оно было вполне настоящее. Со временем зима в Питербурге перестала быть суровым испытанием и стала просто… погодой. Айзава освоил «принцип капусты» до автоматизма, а также научился различать полезный холод (бодрящий, проясняющий мысли) и злой, с колючей изморосью и промозглым ветром с залива. В такие дни они не выходили лишний раз, а Изуку готовил глинтвейн — не по рецепту, а так, «на глаз», и он получался удивительно правильным, согревающим изнутри. Постепенно работа Айзавы в учебном центре перестала быть чем-то необычным. Его звали не «японский консультант», а просто «Айзава-сан» или даже «Шота Иванович» — последнее от особо общительных коллег. Он вёл не только тактику. По просьбе начальства, он разработал короткий курс «Психология малых групп и профилактика экстремистских настроений среди молодёжи с причудами». Основой послужили не столько учебники, сколько его собственные наблюдения за классами, которые он раньше вёл, очищенные от японской специфики и переложенные на местные реалии. Идея, что лучшая профилактика — это не давление, а вовлечение и давание приемлемого выхода амбициям, была встречена с интересом. Он не спасал мир. Он писал методички. И это приносило странное, глубокое удовлетворение. Изуку погрузился в учёбу с головой. Университет оказался тем местом, где его аналитический склад ума, выросший на улицах Питера и отточенный в японской кофейне, наконец нашёл легальное применение. Он не зубрил. Он впитывал, как губка, выстраивая сложные схемы из параграфов уголовного кодекса и лекций по оперативно-розыскной деятельности. По вечерам, за общим столом, он мог два часа, жестикулируя, объяснять Айзаве тонкости различий между превышением должностных полномочий и злоупотреблением, а потом внезапно спросить, не хочет ли Шота домашних пельменей, и пойти их лепить, не прерывая мысль. Именно в тот момент, когда Изуку лепил пельмени, а Айзава, сидя напротив, сосредоточенно чистил картошку, — их застал звонок. На экране телефона Айзавы светилось имя «Хизаши». Он проигнорировал, нарочито медленно вытирая руки об полотенце, но звонок повторился. — Бери, — сказал Изуку, не отрываясь от формирования идеального защипа на тесте. — Иначе не отстанет. Знаю таких. Айзава вздохнул и нажал на громкую связь. — Что. — ШОТА! ЖИВОЙ! — тут же проревел из динамика знакомый голос, такой громкий, что Изуку вздрогнул, и из пельменя брызнул фарш. — Мы тут с Немури смотрим на карту, представляем тебя среди снегов и медведей, и у нас созрел план! В голосе Ямады слышалось не просто возбуждение. Слышалась азартная, почти детская решимость, которую Айзава знал слишком хорошо — обычно она предшествовала чему-то крайне шумному и неудобному. — У меня работа, — сухо парировал Айзава, но Изуку уже смотрел на него с интересом, притихший с комком теста в руке. — И у всех она есть! Но дружба — это святое! И любопытство — двигатель прогресса! — продолжал орать Хизаши. — Мы не можем больше терзаться в неизвестности! Мы обязаны увидеть, как наш дорогой друг, герой-затворник, прижился в суровой северной стране! Мы едем к тебе в гости! В комнате повисла тишина. Айзава замер с картофелиной в одной руке и ножом в другой. Изуку медленно опустил недоделанный пельмень на доску. — Вы… что? — наконец выдавил Айзава. — Мы покупаем билеты! — уточнил Хизаши, и на заднем плане послышался смех Немури. — На конец февраля, на неделю. Уже согласовали с Недзу, он в восторге от идеи «углубления международного профессионального сотрудничества». Так что готовь тёплые носки и экскурсионную программу, Шота! Мы хотим всё увидеть! Твою работу, твой дом, твой… новый быт! И конечно, познакомиться с тем, кто убедил тебя сменить страну проживания! Лично! Очно! Айзава закрыл глаза. В голове пронеслись стремительные, как в калейдоскопе, картинки: Ямада, пытающийся понять, почему в магазине нет его любимого соуса; Немури, флиртующая с суровым питерским таксистом; их попытки объясниться на ломаном английском с прохожими; их реакция на их скромную «хрущёвку»… Абсолютный, тотальный хаос. — Это… не лучшая идея, — попытался он вставить, но голос уже потерял железную твёрдость. — Решение принято, возражения отклонены! — весело парировал Хизаши. — Считай это проверкой твоей стрессоустойчивости в новых условиях! Билеты уже почти куплены! Готовься, друг! Скоро увидимся! И связь прервалась. Айзава медленно опустил телефон на стол. Он смотрел в пространство, лицо его было подобно маске, за которой бушевала тихая паника. Изуку наблюдал за ним несколько секунд, а потом тихо рассмеялся. Сначала сдержанно, потом всё громче, пока не пришлось опереться о стол. — Чего? — хмуро процедил Айзава. — Просто… представляю. «Проверка стрессоустойчивости», — Изуку вытер глаза, на которых выступили слёзы от смеха. — Твои друзья… они определённо… уникальные. Ты же говорил, что Мик практически не умеет шептать. А теперь он приедет сюда. В наш тихий Петербург. — Это будет катастрофа, — мрачно констатировал Айзава, но в его тоне уже проскальзывала обречённость, смешанная с чем-то… похожим на смутное предвкушение. Он слишком долго жил в их мире. Он знал, что остановить этот локомотив невозможно. Оставалось только подготовиться к столкновению. — Катастрофа, — согласился Изуку, уже снова принимаясь лепить, но на его лице играла улыбка. — Наша общая катастрофа. Значит, нужно составить план. Расписание. Что показывать, куда вести, что говорить и чего не говорить ни в коем случае. И, — он посмотрел на Айзаву с внезапной серьёзностью, — нужно будет рассказать им. Про нас. По-настоящему. Айзава встретил его взгляд и медленно кивнул. Да. Это была не просто проверка быта. Это был смотр. Представление их общего мира перед самыми проницательными и шумными зрителями, которых только можно было представить. Тишина их налаженной жизни дала трещину, и из неё вот-вот должен был хлынуть водопад японской эмоциональности, любопытства и бесконечных вопросов. — Хорошо, — тихо сказал Айзава, и в этом слове была уже не паника, а принятие вызова. — Составим план. Но сначала… закончим пельмени. Катастрофа катастрофой, а ужин по расписанию. Они снова погрузились в работу, но тишина между ними теперь была иной — насыщенной, полной невысказанных мыслей, стратегических расчётов и странного, щемящего чувства. Их укромный мир готовился к вторжению из прошлого. И, как ни странно, мысль об этом уже не пугала, а заставляла чувствовать свою стойкость. Как фундамент старого питерского дома, который выстоит при любой погоде. И при любых гостях.