Рисующий слон

«...Твоя душа

А помнишь небо, помнишь сны о молчаньи?

Юное тело в голубом одеяле

Помнишь, как мы умирали в прощаньи?

Сердце застыло, уже не мечтаю»,

— ремикс песен МакSим «Трудный возраст» и Quest Pistols «Ты так красива».

      — Антон, я же сказал тебе не сжиматься, — пальцы более грубо впиваются в ягодицы, сильнее раздвигают их, из-за чего кожа в некоторых местах неприятно натягивается. Наказывают.              Антон зарывается лицом в подушку, ощущая, как алеют щёки. Это унизительно. Волосы взъерошиваются, жар перетекает от скул к шее, а там уже расползается пятнами и по затылку с лопатками. Ещё пару секунд сфинктер часто сокращается, после чего удаётся себя расслабить. Давление с кожи исчезает, а рука в поощрительном жесте проходится по пояснице. Антон сильнее прогибается, слыша в ответ приглушённое хмыканье, а после чувствует прикосновение горячей головки к своему растянутому входу. Это прекрасно.              Арсений медленно входит, придерживая себя одной рукой, а второй всё так же держится за мягкую кожу, подбираясь большим пальцем к анусу и едва ощутимо поглаживая его блестящие края. Тихо выдыхает, наслаждаясь постепенно окутывающим теплом, но не спешит. Удовольствие хочется растянуть, поэтому вставляет лишь налитую кровью головку, а потом ждёт.              — Сожмись, — говорит охрипшим голосом, а после удовлетворённо постанывает. Есть что-то невыносимо приятное в ощущении такого девственного тела одним лишь кончиком, пока ствол ловит контраст с температурой комнаты.              Хотя девственный – не совсем правильное слово. Антон давно уже не является таковым – Арсений сам об этом позаботился – просто сколько бы он ни трахал мальчишку, тот всё равно остаётся невыносимо узким. Видимо, сказывается отсутствие опыта и других половых партнёров. Всё же они не занимаются сексом настолько часто – не хочется парня оставить с ранними признаками недержания. Сам Антон предпочитает пальцами себя там не касаться, а дилдо у него попросту нет. Карманные деньги на него тратить не хочется, а ещё хранить негде – мама периодически любит порыться в его вещах, особенно без его ведома. Поэтому его максимум – это простая дрочка и клизма перед встречами с репетитором.              Арсений не против такого исхода – в любом случае планировал запретить, а тут всё так удачно сложилось. Ему только в удовольствие провести дополнительные двадцать минут, растягивая тугой вход, представляя последующий половой акт. В Антона хотелось войти резко и сразу на всю длину, взять его грубо, слушая тонкие всхлипы и лепетание в ответ. Но мужчина этого не делал, лишь томился в ожидании, сжимая себя сквозь джинсы, и представлял, отдаваясь воспоминаниям прошлого раза. И только в моменты, когда пульсацию в паху уже невозможно было терпеть, позволял себе брать, до этого прощупывая слизистую и изводя Антона чрезмерным вниманием к простате.              Ослабляет галстук левой рукой, после чего постепенно входит до конца, прислушиваясь и ловя высокое мычание. Антона снова, прямо как в первый раз, косоёбит от ощущения заполненности. Осознание, что его берёт другой мужчина – что он возбуждает другого мужчину – невероятно заводит. Арсений толкается вновь, добавляя чувства безвыходности и беспомощности. Ему не уйти, он слабее, ещё и полностью раздет перед своим одетым репетитором математики. Его насадили на член, но почему-то сковывает всё тело и дышать становится тяжелее.              — Малыш, ты мурлычешь, прямо как котёнок, — накрывая собой спину мальчишки, выдыхает Арсений прямо в ухо, а Антон только громче стонет в простыни – в такой позе головка постоянно жмётся к простате, массирует и заставляет неконтролируемо сжиматься в попытке удержать в себе. — Мой развратный котёнок, ты так громко мяукаешь. Я знаю, как тебе нравится эта поза. Приятно, правда?              Если бы можно было покраснеть всем телом, Антон бы сделал это, потому что по ощущениям он весь горит: уши покалывает, внутри размеренно двигается чужой член, спина ощущается взмокшей от возбуждения, а кислорода не хватает. Пытается согласиться, чувствуя за ухом и на шее лёгкие поцелуи, но голос теряется в душной наволочке.              — Не слышу тебя, — движения на секунду останавливаются, а потом в светлые волосы зарывается рука и грубо дёргает вверх, вызывая болезненное шипение. — Нравится тебе так? — вжимается бёдрами в чужую промежность и медленно прокручивает таз.              Лицо Антона всё красное, нижняя губа и часть подбородка блестят от слюны, которую он даже не удосужился глотнуть. Впрочем, это нисколько не портит картину, а лишь делает её лучше. На секунду глаза парня прикрываются, он сжимает губы и изнутри кусает себя зубами, чтобы не быть слишком громким, а потом мычит. Член Арсения дёргается внутри, зрачки расширяются при виде такого растлённого ученика.              — Нравится, — почти что хнычет в ответ после звонкого удара по ягодице.              Мужчина отлипает, опять поднимаясь на колени и с раздражением скидывая с себя всё тот же галстук. Верхние пуговицы рубашки тоже расстёгивает, чтобы избавиться от сковывающего чувства. Антон лежит в прострации, ожидая продолжения. Правда, последующие толчки стали в разы резче и сильнее – хотелось использовать податливое тело, выебать так, чтобы ещё час приходил в себя после оргазма, а дырка не закрывалась. Рука тянется вниз, оглаживая возбуждённое тело и останавливаясь на мокром и, скорее всего, уже побагровевшем члене.              — Ты течёшь, прямо как девочка, — сжимает ствол, опускаясь к яичкам и медленно их перебирая. — Может, мне и подрочить тебе, как девочке? — Антон резко сжимается, а после смущённо протестует, но Арсений пропускает это мимо ушей, будто бы и не слышит. — Хотя чего я тебя спрашиваю, ты же моя девочка, — указательный палец проходится по течной щёлке, собирая и размазывая смазку. — Моя маленькая глупая девочка, — мягко гладит уздечку, едва ощутимо накрывая головку рукой, а Антон призывно толкается вперёд, требуя полноценной стимуляции. — Нет? Не хочешь быть девочкой? — круговыми движениями массирует самый кончик, будто бы и правда касается клитора, а не члена. Парень качает головой, а после пищит, когда пальцы сильно надавливают и стискивают разгорячённую плоть. — Правильно, всё же ты котёнок.              Арсений снова очерчивает пальцем налитые и потяжелевшие яички, а потом наклоняется вперёд, проходясь по рёбрам ладонями. Оставляет на спине пару поцелуев, вдыхая запах такого юного тела, сбавляет темп, не желая так быстро кончать. Руки тянутся к животу, после чего поднимаются к груди, находя соски. Касается совсем легко и медленно – так, как нравится Антону. Сначала царапает кончиком ногтя, а после ласково растирает, ощущая, как они твердеют. Несильно оттягивает, мнёт грудь и массирует самые кончики, явно покрасневшие от трения. Их хочется облизать.              — Ты такой тут чувствительный, — мальчишка снова сжимается, а к глазам отчего-то подступают слёзы. — Мой отзывчивый мальчик, — Арсений не видит, но уверен – с члена Антона уже капает на постель – настолько сильно ему нравится, когда мужчина играется с его сосками. — Вставай, я хочу поменять позу, — нехотя выходит и приспускает джинсы в бёдрах, при этом разглядывая растраханный вход, который первые пару секунд держит форму члена, не закрываясь.              Холод после разрыва контакта подстёгивает быстрее подняться и столкнуться со свежим воздухом, из-за чего голова приятно кружится. Арсений ложится на его место, двигая парня, как поломанную куклу, которая разучилась ходить. Затуманенный взгляд блуждает по слегка взмокшим чёрным волосам репетитора, а запах пота и секса в таком положении ощущается куда более ярко. Мужчина сажает Антона себе на бёдра и полностью расстёгивает рубашку, откидывая её в сторону. Намекать дальше не приходится – и так понятно, кто тут наездница. Вспотевшей ладонью касается ствола, готовясь насадиться на него, как тут глаза округляются в испуге. Слышно, как проворачивается ключ во входной двери – мама вернулась с работы.              Арсений резко дёргает парня на себя, входя в него сразу до конца, а тому остаётся лишь прикусить ребро ладони, чтобы не привлечь внимание – коридор сразу за дверью его комнаты, откуда и доносится копошение. Сердце стучит настолько громко, что, кроме него, почти ничего не слышно, а адреналин ебашит так, что тело повторно кинуло в холод, а потом – в жар. Эрекция не спала, а по ощущениям стала только сильнее, пока чужие руки помогают ему двигаться в заданном темпе. Видимо, сам Арсений приучил его организм к подобной реакции, потому что теперь не то что от реальной возможности быть застуканными, а от простой мысли – уже даже фантазии – яички поджимаются в предвкушении, дыхание учащается, а член болит и стоит настолько сильно, что размазывает всю влагу по низу живота.              В прошлом месяце, когда мама читала книгу в своей комнате – через одну стенку – Арсений посадил его на колени лицом к двери и трахал его, перед этим прошептав:              — Если будешь слишком громким, твоя мать зайдёт и первым делом увидит, как тебя дерёт собственный препод, а ты кайф от этого ловишь. Я дверь не закрыл.              Дверь и правда была тогда не закрыта, а Антон кончил позорно быстро от одного лёгкого движения по головке, испачкав одеяло спермой.              Была ли дверь закрыта сейчас, парень не знал – не помнил – проверять не хотел, но и отказывать себе в удовольствии – тоже, поэтому лишь резче насаживался, вслушиваясь в тихое дыхание Арсения, который снова принялся оглаживать тело подростка, останавливаясь на правом соске, заставляя его снова твердеть и ныть от повышенного к себе внимания. Нужно будет и правда его облизать. В который раз обещает себе вернуться к идее заставить Антона кончить от одной лишь стимуляции сосков.              По телу бегут мурашки, а внизу живота приятно тянуло, в положении сидя заполненность ощущалась ещё сильнее – порой хотелось уйти от настолько откровенной стимуляции, но мужчина лишь притягивал его за талию назад для следующего толчка. Возбуждение только нарастало. Хотелось кончить.              Вскоре послышалось тарахтение посуды на кухне, а через пару секунд после этого Антон уловил звук какой-то мелодии – мама всегда включает радио, когда готовит. Судорожно выдохнул от облегчения, а потом чуть не подавился воздухом, когда чужая рука сомкнулась на собственном члене, никак при этом не двигаясь. Постоянная внутренняя стимуляция лишь приближала к разрядке, которая наступила неожиданно в моменте, правда ощущалось всё, как испорченный оргазм – сперма медленно вытекала из уретры, густой нитью спускаясь к руке репетитора. Для удовольствия не хватило трения – внутри начала зарождаться обида.              Арсения же озлобленные глазки лишь умилили, а если приглядеться, то можно даже заметить блеск от зарождающихся слёз. Какой он невинный и наивный.              В тот момент, когда член как раз должен был начать опадать, Арсений принялся резко надрачивать, уделяя особое внимание уретре, которая тут же отозвалась нарастающим дискомфортом. Антон скрючился от гиперстимуляции, хватаясь за руку мужчины в попытке остановить его, только вот собственные кисти тряслись так, что должного эффекта это не возымело – мужчина и дальше быстро водил по головке, при этом сильнее вдалбливаясь внутрь.              Тихий скулёж в себе унять было невозможно, а через пару секунд боль начала переходить в странное наслаждение, что пугало куда больше. Тело Антона напряглось в ожидании какой-то иной разрядки, которая подступала всё ближе, пока Арсений наслаждался мокрой и тёплой дырочкой. Ощутив, что парень сам принялся толкаться в кулак, он поумерил пыл, оглаживая большим пальцем уздечку, растирая вспененное семя, а после Антон выгнулся, как струна, назад. Из члена вырвалось несколько полупрозрачных струй, расплёскиваясь по животу мальчишки. Сам он трижды дёрнулся в оргазменных судорогах, низко захныкав от странного блаженства.              Арсений простонал от увиденного, замирая глубоко внутри и изливаясь, при этом ощутив судорожное сжатие некогда тугого прохода. Толкнулся ещё пару раз, дотрахивая и не желая покидать любимое тело. Приподнял Антона, а после повалил на спину, успев выцепить взглядом, как вытекает собственная сперма – член в последний раз дёрнулся. Парень находился в прострации, но на настойчивый поцелуй смог ответить, позволяя чужому языку играться и сплетаться с собственным. Дальше почувствовал, как два пальца снова входят в него, задерживаясь на простате и вызывая жалкое мычание. Мужчина продолжал трахать его пальцами, собирая сперму, а затем оторвался от вспухших губ.              Антон даже не успел среагировать на то, как всё те же два пальца оказались у него во рту, разнося по вкусовым рецепторам горький вкус. Сам же Арсений спустился на кровати вниз, касаясь чёрным носком пола и наконец-то облизывая представший взору розовый сосок. Сначала медленно водил кончиком по ареоле, а вскоре принялся посасывать его, слегка кусая затвердевшую плоть и слушая тихие всхлипы сверху. Довольный тем, что пальцы начисто вылизали, последний раз коснулся груди и приподнялся на локтях, оставляя на малиновых губах нежный поцелуй.              — Давай, малыш, полежи ещё десять минут, а потом вставай, — мужчина подцепил двумя пальцами рубашку, поднимаясь и начиная приводить себя в порядок. — Нам ещё аксиомы теории вероятности разбирать. Хотя бы двадцать минут позанимаемся, потом на выходных, когда будешь у меня, закончим, — лениво тянет Арсений, поправляя возле зеркала чёлку и вновь застёгивая слегка мятую рубашку. — Маме скажем, что из-за меня позже начали, — помедлил секунду, смотря на галстук. — В принципе, это даже враньём не будет.              Антон же в этот момент ничего не хотел: ни алгебры, ни разговоров с мамой. Хотелось только обниматься и дальше ловить вертолёты после подобного опыта. Через минуту возле него приземлилась кинутая мужчиной пачка влажных салфеток, поэтому пришлось, хоть и нехотя, вытираться. Честно говоря, мальчишка до сих пор удивлялся тому факту, что мать ни разу не спалила на нём этот довольно специфический запах спермы, который никакими салфетками – а порой даже мылом – не убрать. Впрочем, он был лишь рад этому. Не хотелось объяснять всю сложность его взаимоотношений с репетитором.              Сама комната освещалась лишь тёплым жёлтым цветом настольной лампы. Чего только не сделаешь ради эстетики, даже энергосбережением приходится жертвовать. На самом столе лежит раскрытая тетрадь на шестьдесят листов в клетку с записанной датой, разбросаны ручки, карандаши и другие принадлежности. Ради Арсения даже купил пару маркеров, чтобы какие-то детали выделять было удобнее. За окном темно. Как-никак близится середина декабря, а уже пять часов вечера. На фоне света видно, как пролетают пылинки, а мужчина, по мнению Антона, всё так же не вписывается в эту комнату.              Если в целом, то так, в принципе, и проходят его встречи с Арсением. Посреди недели в рабочих рамках они видятся трижды: по понедельникам, средам и пятницам, – в основном занимаются алгеброй, геометрией и подготовкой к ЕГЭ по математике, но иногда занимаются сексом, как вот сегодня. На выходных чаще видятся, чем нет, и, если есть надобность, в перерывах между фильмами, готовкой, прогулками и, опять же, сексом дополнительно разбирают то, что не успели на официальных занятиях.              Честно говоря, Антон до сих пор не до конца понимает, что между ними происходит: вроде как они встречаются – даже дата специальная есть для всяких годовщин – и вроде серьёзно, но при этом, понятное дело, их отношения не особо претендуют на какую-либо официальность. Пока что об этом всём знает только Дима, лучший друг, который перешёл ещё в девятом классе в школу с упором на иностранные языки. Относился он к этой ситуации скептично, особенно в силу разницы возрастов и факта несовершеннолетия Антона, хотя до этого осталось каких-то полгода.              Сам Арсений, понятное дело, подобным раскладом тоже не был доволен. Сказал, что до окончания школы Антон должен и думать забыть про знакомство с его друзьями, ведь малолетку, да ещё и растлённую, в свою компанию приводить не собирается. Было обидно. Сердце неприятно сжималось от мыслей про будущее, в котором было непонятно, бросит ли его Арсений или и дальше позволит быть рядом. Потому что это и была горькая правда. Антон понимал, что любит он, а мужчина позволяет ему это делать.              Началось всё ещё в конце апреля по окончанию десятого класса, поскольку мать активно задвигала про необходимость уже начать готовиться к ЕГЭ и выбрать специальность, желательно связанную с бизнесом. Парень понял, что легче будет согласиться, а после поступить в другой город, где можно будет зажить жизнь, ни перед кем не отчитываясь. Решение пало на менеджмент, и если с русским и обществознанием проблем не было, то к математике Антон точно самостоятельно подготовиться не смог бы. Собственная математичка – точно не вариант, потому что у неё уже давно сформировался образ неуча и прогульщика, который ни во что не ставит святую святых – её предмет.              Решил лишний раз не париться и пойти наиболее лёгким путём – спросить совета у классного руководителя. Мужиком Сергей Борисович был адекватным, поэтому ему можно было по-человечески объяснить ситуацию и попросить чей-нибудь контакт, а тут так совпало, что его хороший друг преподаёт математику у них на параллели, просто у другого класса. Антон, не раздумывая, обратился к Арсению Сергеевичу.              На первое занятие Антон безбожно опоздал, заблудившись в трёх подъездах. Арсений ненавидит непунктуальных людей. Хотя нет, не так. Он ненавидит непунктуальных учеников, которые тратят его время. Пришлось спускаться и искать это недоразумение, которое оказалось с другой стороны дома вообще не у того парадного. Сказать, что мужчина был взбешён заминкой в двадцать минут – ничего не сказать, но при виде виноватых и слегка испуганных глаз почти двухметрового мальчишки оставалось лишь тяжело вздохнуть и взъерошить чужие волосы, приговаривая что-то о чуде. Следующие пару раз не помогли Антону избавиться от своего топографического кретинизма, поэтому было принято решение заниматься на дому у Шастуна, так даже оказалось удобнее.              Не сказать, что Антон был хулиганом, но характер проявлять умел и порой даже любил, правда в компании Арсения Сергеевича держать себя хотелось в узде, да и было видно, что учитель ловит удовольствие от своей работы, поэтому мотивация выучить ненавистную математику внезапно возросла. Говорили они всегда по теме, коротко и достаточно сухо, хотя стремление со стороны ученика подстёгивало Арсения предложить лишний раз чай. На тот момент это был его максимум.              Так всё длилось до начала сентября, пока Антон не нагрянул в квартиру Арсения, подумав, что они что-то поменяли, а он забыл и уже пропустил полчаса занятия. Оказалось, репетитор написал сообщение с просьбой отменить занятие и подумал, что отправил его. На деле же текст висел в черновике в их чате, а сам мужчина был уже в некой кондиции – в адеквате, но явно выпивший.              — Проходи, раз уж пришёл, — кинул он тогда, оставляя входную дверь открытой и удаляясь на кухню за ещё одной рюмкой. — Математику, правда, я сегодня объяснять тебе не буду.              Оказалось, во время одного из уроков Арсения у седьмого класса, какой-то пацан вышел в туалет, где напился непонятно как купленной и заранее спрятанной дешманской водки. Ближе к концу урока стало понятно, что что-то не так, а дальше всё смешалось в одну нервную картину из вызова скорой, родителей и даже полиции. Разговоры все были крайне неприятные и выматывающие, после чего осталось желание лишь самостоятельно напиться и вырубиться.              Антон слушал. Слушал жалобы на глупых детей и их не менее глупых родителей, которые непонятно куда смотрят при воспитании. Слушал, насколько сильно Арсений устал от этой работы, которую на самом деле невозможно полюбить, даже если ты прирождённый педагог. В конце парень решил подбодрить хоть как-то, осыпая неловкими и такими нехарактерными комплиментами, утешая. Правда, было ощущение, что мужчина даже не заметил этого, в моменте переключаясь на самого Антона. Говорил, что он старательный, с ним хочется выкладываться, его хочется учить.              А потом они целовались. Целовались много и по-всякому: успели перейти от неумелых касаний одними губами до глубоких французских поцелуев. Первый поцелуй Антона пропитан послевкусием спиртного, запахом мужского парфюма и теплом чужого, более сильного тела рядом. Запомнился он резким возбуждением, в которое, видимо, вылилась вся предыдущая и довольно невинная симпатия. Из-за этого страх и нервозность довольно быстро отошли, оставляя лишь желание познать этого мужчину, ощутить его прикосновения в более интимных местах.              Дальше поцелуев в шею репетитор не зашёл, но распалил юное тело достаточно сильно, что даже на штанах проступило пятно предэякулята. Сам же Арсений не до конца осознавал своих действий, просто желая тела рядом, чтобы не быть самому. Хотелось любви и ласки, как бы банально это ни звучало, но атмосфера и такой удобный Антон рядом только и делали, что располагали затяжно целоваться, исследовать жар чужого рта и тела. Хотелось обнять, потрогать и ощутить.              Заснул Арсений под поглаживание своих волос, а Антон просидел после этого час с покалывающими губами и пекущим подбородком из-за чужой щетины. Как бы сильно ни хотелось запереться в ванной, подрочить, а потом облиться всеми возможными гелями, шампунями и духами репетитора, совесть не позволяла этого сделать, не говоря уже о боязни быть застуканным в таком положении. Поэтому парень тихо собрался и ушёл, не зная, какая реальность будет ожидать его после. Было тяжело представить, что обо всём произошедшем подумает трезвый Арсений.              — М-да, ситуация пиздец, — красноречиво подытожил Журавлёв, когда Антон в тот же день прибежал к нему домой и вывалил за пять минут весь спектр пережитых эмоций.              — Спасибо, блять, за поддержку, — раздражённо выдал он, крутя в руках кружку с чёрным чаем. Хорошо, что у Димы родители работают до поздней ночи, а то дотерпеть до следующей встречи у Шастуна точно не получилось бы. Возможность обсудить всё по переписке даже не рассматривалась, градус тут посерьёзнее. — Будто я этого не знаю.              — Ну извини, братан, — извинением тут даже и не пахло. — Я до сегодняшнего дня даже не подозревал, что у тебя на мужиков встаёт, а ты просишь совета какого-то. Да я в ахуе, если честно.              — Да я и сам не знал, что так будет, — тихо признаётся парень, тяжело вздыхая. — Не то чтобы у меня в принципе на кого-то из нашего круга общения вставал-              — Стоп, давай ты оставишь меня без этих подробностей, ладно? Спасибо, — на секунду замолкает, обдумывая что-то. — Тебе вообще не страшно было мне говорить? А если бы я тебе втащил?              — Это серьёзно то, что тебя больше всего беспокоит? — из-за выжидающего взгляда собеседника и правда пришлось отвечать: — Да не то чтобы.. Хуй знает, честно. Я на секунду задумался об этом, но даже сейчас сомневаюсь, что ты мог бы мне «втащить», как ты говоришь. Чего так смотришь на меня. Я помню, как мы с тобой обговаривали этого, как его. Ну, актёра транса.              — Эллиота Пейджа?              — Да, его. И ты не совсем походил тогда на гомофоба или какого-нибудь трансфоба.              — Ладно, понял, — смиренно отозвался Дима, всё никак не сажаясь за стул напротив и продолжая опираться на кухонный островок. — И о чём же ты думал, если не о разбитом ебале?              На пару секунд Антон замялся, не уверенный, как лучше сформировать свои мысли.              — Знаешь, на меня будто накатило внезапно, — надежда, что этого будет достаточно, рухнула с одной поднятой в недоумении бровью. — Меня будто вместе с возбуждением ёбнула и влюблённость, — тихо отозвался парень, опираясь лбом на левую руку и прикрывая глаза.              — Так, погоди, — теперь уже обе брови взлетели в удивлении. — Я не думаю, что это вообще реально, если мы откидываем всю эту белиберду про любовь с первого взгляда. Может, тебя так из-за физического контакта развезло? Ты же сам сказал, что у тебя такого раньше не было, а оно сближает, хочешь ты того или нет, — теперь и правда пытаясь подбодрить друга, накидывал вариантов Дима.              — Я тоже думал об этом, — совсем жалко просипел Антон, кладя голову на стол и отворачиваясь в сторону стены, — а потом начал обдумывать всё, что было до этого.              — И? — тот факт, что из друга всю информацию нужно было клешнями доставать, начинал слегка подбешивать, но Журавлёв решил дать ему возможность помариноваться в собственном смятении.              — И теперь мне кажется, что он мне всегда нравился, — принимая нормальное положение, заканчивает предыдущую мысль парень, с какой-то тоской разглядывая старый магнит в виде дракона на холодильнике. — Просто я всегда списывал это на что-то другое. Манера речи у него своеобразная, но мне нравится. Видно, что характерный, а мне в кайф, когда он резкий. Одевается классно, да и чего таить, я правда могу назвать его красивым мужчиной. Именно не человеком, а мужчиной.              — Позволь уточнить, — слегка издевательски поджимая губы, начинает Дима, — а на что ты всё это списывал?              — Блять, отстань, — вспыхивает тот.              — Нет, я серьёзно. Просто из твоего рассказа всё звучит достаточно очевидно.              — Не знаю я, — отводит взгляд Антон. — Мне казалось, что я просто хочу быть, как он, харизматичным там, начитанным.              — А оказалось, что хочется быть под ним. Ну всё-всё, прости, продолжай, — тут же выдаёт Дима, увидев колкий взгляд и занесённый для удара кулак.              Шастун в который раз устало вздыхает, собираясь с мыслями пару секунд.              — Я не знаю даже, чем продолжить. Просто у нас всегда были чёткие рамки в общении, и я даже представить не мог что-то более неформальное, не говоря уже о поцелуях.              Молчат. Журавлёв крутит в руках кухонное полотенце, которое подобрал от нечего делать, а Антон пальцем всковыривает и так вздувшуюся местами клеёнку, не особо задумываясь о своих действиях. Позже ему по рукам прилетит это же белое вафельное полотенце со словами: «Прекрати портить моё имущество, и так всё разваливается».              — Ну и лечь под него тоже хочется, не скрывай, — гнёт свою линию, натыкаясь на цепкий взгляд друга, который, видимо, успел осознать и принять, что избежать подколов не удастся.              — Мне было бы интересно попробовать, — отзывается тихо, а по факту неловко признаётся.              — Пиздец! — в ту же секунду восклицает Дима.              — Ты же сам из меня вытаскивал согласие! — так же ярко возмущается Антон. — Чего ты ожидал вообще?              — Я не думал, что ты так легко согласишься, — оправдывается тот. — И вообще, может, ты актив.              Антон прыскает от абсурда. Потом накатывает весь сюрреализм ситуации, из-за чего пробивает на смех. Друг расслабляется, и себе слегка усмехаясь, радуясь, что наконец получилось поднять настроение такому загнанному Шастуну. Становится легче.              — Ты не видел его, Дим, — успокаивается парень, но привкус улыбки всё ещё ощущается на устах. — Даже если бы я был активом – а я этого, по-хорошему, не знаю – рядом с ним бы точно переквалифицировался в пассива. Я просто не могу представить его в принимающей позиции. Не тот у него вайб, понимаешь?              — Да понимаешь, понимаешь, — соглашается Журавль. — Мог бы и фотки показать, раз тема такая.              — У меня нет его инсты, а в телеграме не видно аватарку, — осаждает Антон.              — Ну, может, когда начнёте встречаться, покажешь, — в притворном разочаровании вздыхает Дима, а увидев скептичный взгляд, добавляет: — Чего? Это тоже возможно, не отчаивайся раньше времени. А сколько ему вообще лет?              — Кажется, тридцать три, — друг тут же выдаёт странную комбинацию звуков, уже не столь оптимистичную. — Не такой он и старый.              — Не в этом дело, Антошка, — уже с более грустной улыбкой начинает Дима. — Возможно, по человеческим меркам это не так и много, но, не буду врать, шансов явно меньше, чем могло бы быть, будь он моложе. Если бы ему хотя бы двадцать пять было, думаю, у вас бы точно всё получилось, а так. Я не уверен.              Смысла оспаривать слова друга Антон не видел, и так понимал всю ситуацию – он в ней варился, чего уж там. Правда, легче от этого не стало – наоборот. В груди с новой силой сдавило. Осознание реальности порой бывает неприятным.              — Я не хочу тебя как-то обижать, Тох, но разница в шестнадцать лет и правда большая. Тебе самому семнадцать, он тебе фактически в отцы годится. Нет, возможно, папик из него неплохой, — прерывается на смешок, получая такой же ответный. Хорошо, значит, не настолько всё плохо. — Тут ещё вопрос в том, чтобы он не оказался каким-то педофилом или как это правильнее назвать. Не скажу, что ты сильно на ребёнка похож, но сам понимаешь.              — Понимаю, — разочарование в голосе до конца убрать не удаётся. — Всё я понимаю.              Мысль о том, что Арсения привлекает исключительно его угловатое тело, казалась нереальной, но при этом отталкивающей. Если это правда так, то не исключено, что после окончательного взросления Антона мужчина потеряет интерес, снова переключаясь на кого-то более молодого. Ориентация преподавателя также оставалась под вопросом. Все эти мысли угнетали, хоть от самого Шастуна не многое зависело.              — Только, Тох, не кисни раньше времени, — Дима ободряюще касается его плеча и несильно сжимает. — Дождись сначала какой-то реакции, а там уже действуй по ситуации. Всё же ты и правда не ребёнок. Если действительно хочешь с ним встречаться, не стоит сразу опускать руки.              Разговор с лучшим другом помог унять бурю в душе на неопределённый срок (читать, как «пока не пошёл к себе домой»). С одной стороны, Журавлёв прав в том, что не стоит самостоятельно додумывать всякого. Накрутить себя всегда можно успеть, а седые волосы у Антона начали появляться ещё в прошлом году. К счастью, обзавестись белой шевелюрой к двадцати не хотелось. А с другой стороны... Остался после беседы неприятный осадок. Открылись перспективы, о которых до этого не приходилось задумываться.              Выходные прошли как в тумане. Сколько бы Антон ни пытался себя отвлечь, мысли продолжали закрадываться в его кипящую голову. Никакой досуг не помогал: компьютерные игры и просмотр видео внезапно стали невозможными – внутренний голос был громче. Арсений за это время ничего не писал, а проверить статус пребывания в сети было нельзя. Не хотелось, чтобы наступал понедельник. Хотелось задохнуться ночью в одеяле или впасть в кому, чтобы не встречаться со своими проблемами. Но, по закону подлости, время течёт быстро как раз в те моменты, когда этого не хочется.              Начиналось утро довольно банально: едва разлепил глаза, потому что уснул только под утро – до этого мешало перевозбуждение и волнение от предстоящей встречи; собрался и уже сидел на первой биологии. Хоть домашнее задание успел сделать за выходные. А вот на перемене пришло сообщение от Арсения.              Арсений Сергеевич:       Привет, Антон. Мне Сергей Борисович сказал, что ты сегодня в школе. Если это правда так, будь добр, зайди ко мне на следующей перемене, хочу с тобой поговорить. Если что, буду в 315 кабинете.       9:21              Это было впервые, чтобы Арсений вызывал его к себе в класс. До этого они обходились исключительно текстовыми сообщениями, да и не то чтобы часто пересекались в самой школе. Антон даже в кабинет этот ни разу не заходил, хотя стоит учесть, что семестр только начался, а дополнительно математикой он занимался исключительно летом. Но одно стало понятно – мужчина хочет поговорить на нейтральной территории, причём отводя на это все двадцать минут большой перемены. Ладони вспотели, но ответить нужно было – звонок на следующий урок должен был раздаться с минуты на минуту.              Вы:       Доброе утро, хорошо. Я зайду       9:25              Как бы иронично это ни было, всю последующую геометрию Антон прослушал, даже не уловив темы урока. Если что, на дополнительных догонит. Это если после сегодняшнего дня у него останется репетитор.              Волнение, испытываемое стоя перед нужной дверью, не сравнить ни с чем. Сердце ещё никогда так не колотилось, но вот он уже и тихо здоровается, и садится за первую парту на второй вариант – прямо напротив потирающего глаза Арсения. Тот снова надевает очки, поправляя их за дужку двумя пальцами правой руки, а глаза в это время сканируют лицо ученика, задерживаясь на губах, из-за чего парень непроизвольно облизывается.              — Боюсь, нам предстоит с тобой серьёзно поговорить, Антон, — видно, что нехотя начинает учитель, а у мальчишки сердце ловит удар. Почему так тяжело, когда дело касается нематериальных чувств? — Слушай, я поступил необдуманно. Не буду отрицать, я помню всё произошедшее и в тот момент поддался порыву или соблазну, называй как хочешь.              — То есть я вам не нравлюсь? — рубит с плеча Антон, решая следовать совету Димы и брать всё в свои руки. — В этом проблема?              Арсений слегка удивлённо вскидывает брови. Видимо, не ожидал какого-либо напора от достаточно покорного в его присутствии парня. Нужно будет исследовать этот момент и поспрашивать про Шастуна у других педагогов. Интересно.              — Давай так, проблем тут в принципе достаточно много. Начиная с твоего возраста и статуса – что уже неэтично с моей стороны, но случившееся на то и является таковым – и заканчивая банально тем, что я тебя как человека, как парня, не знаю, — спокойно заключает он, а после вспоминает первую реплику ученика: — Хочешь сказать, что я тебе нравлюсь? — цепкие голубые глаза тут же ловят собеседника, останавливаясь на лице, а на собственных губах Арсений почти ощущает зарождение не то ухмылки, не то улыбки.              Антон мнётся. Ему не сказали напрямую «нет», но и полностью честным в ответ быть не хочется. О своей внезапной влюблённости решает не заикаться.              — Вы меня привлекаете, — весь оседает на стуле, — нет смысла этого скрывать. Я, честно, до пятницы об этом и не думал, — выходит даже как-то грустно и вымученно. — Но теперь у меня в голове постоянно крутятся, — «наши поцелуи», — эм, крутится всё произошедшее, — замолкает, а после спохватывается, пока слово не перешло к собеседнику: — Но вы правы, я ведь тоже вас совсем не знаю.              — Я понимаю, о чём ты, Антон. И не планировал как-то тебя использовать, если мы уже возвращаемся к пятнице. Это было... случайностью, — настолько тоскливых глаз Арсений в своей жизни ещё никогда не видел: в них плескалась и какая-то по глубокому наивная надежда, и отчаянное смирение. Интересное сочетание. — Скажи, Антон, — устало откидывается на кресле репетитор, проходясь ладонью по лёгкой небритости, — когда у тебя день рождения? Тебе же семнадцать сейчас, да?              — В конце апреля, девятнадцатого числа. И сейчас мне правда семнадцать, — на выдохе говорит Шастун, постепенно принимая ситуацию. — А что? Боитесь, что в ментовку побегу?              Арсений растягивает губы в грустной улыбке.              — Не сильно. Ты, вроде, был не особо против, — ведёт он, а уши начинают гореть у Антона. — Дело вот в чём, — акцентирует внимание, опуская на секунду взгляд на свой рабочий стол, на котором покоится журнал 9-В, — я не твой учитель и никаких предметов в школе у тебя не веду. Я не видел, как ты растёшь, не видел тебя ребёнком, потому что не вёл ваш класс и работаю тут не так давно. Я к тому, что и не воспринимаю тебя как ребёнка, а одна дата резко тебя не изменит. Ты не станешь в моменте умнее или взрослее, а оставшиеся детские повадки будут исчезать ещё не один месяц и не факт, что вообще исчезнут, — спокойно говорил Арсений, опираясь на кисть левой руки. — Мы можем и правда попробовать узнать друг друга лучше в более неформальной обстановке. Я бы даже сказал, мы уже начали это делать, — всё так же меланхолично усмехается преподаватель. — Проблема вот какая, Антош, — слышать ласковое обращение от мужчины непривычно, но почти сразу приходит понимание – нравится, хочется ещё, — я взрослый мужчина, который пробовал себя с разными людьми. Я знаю, что мне нравится и чего я хочу от отношений. Ты же только начинаешь изучать эту область своей жизни.              — Вас смущает моя неопытность? — уточняет Антон, не до конца понимая, к чему клонит Арсений, но волнение пока отошло на задний план. Стало понятно, что они идут к какому-то логичному концу или наоборот – к новой возможности.              — Нет, Антон, меня ничего не смущает, — выдыхает репетитор, — просто я хочу избежать детских истерик. Я не хочу воспитывать тебя или терпеть капризы, пока ты пытаешься понять, чего ты хочешь от этой жизни.              — Мне кажется, я достаточно адекватный и самоосознанный, чтобы не выносить вам мозг по пустякам, — настаивает Антон, хмурясь, а Арсений снова отмечает про себя «зубки», которые порой показывает мальчишка. — Мне и самому не хочется эмоциональных качелей.              — Антон, мы говорим сейчас о серьёзных отношениях. Не о рваных встречах и поцелуях, — качает головой и поднимает руку, замечая, что Шастун уже готов встрять. — Я буду хотеть близости. Секс – неотъемлемая часть нормальных отношений. По крайней мере, для меня. И мне будет его хотеться.              Скулы обдаёт жаром. Всё же Антон ещё подросток, который не сталкивался с конструктивным обсуждением своей интимной жизни. Опускает голову и взгляд вниз, весь красный. В глазах собрано какое-то напряжение: непонимание и желание доказать свою взрослость наравне с какой-то тупой и беспочвенной агрессией, куда примешивается и стыд.              — Это не проблема, — тихо говорит он, прочищая горло от внезапной хрипотцы. — Думаю, я тоже буду хотеть с вами близости, — «Уже хочу. На каком-то уровне», и смотрит так преданно, смущённо, что Арсению становится совестно от своих следующих слов:              — Я женат, Антон, — голова, как и брови, резко вскидывается, а лицо вытягивается. Глаза в непонимании бегают по бесстрастному мужчине и останавливаются на руках. Кольца нет. — И у меня есть дочь.              За это недолгое молчание можно было увидеть, как закипает парень и готовится выплеснуть всё своё негодование. Мимика искажается. Он не понимает, чувствует себя глупо и обмануто.              — Но-              — Я не живу с ними, — обрывает репетитор, предвидя все последующие вопросы. — Но развестись не могу. И не уверен, когда смогу, — снова поднимает руку, не желая прерываться. — Пожалуйста, дослушай меня сначала, а потом, если у тебя будут вопросы, я отвечу на них. Я не могу развестись с женой из-за проблем с имуществом. Не буду вдаваться в подробности, но, если коротко, после развода я хочу выкупить её часть, а сейчас это невозможно. Зарплата учителя не даёт разгуляться, сам понимаешь. Ко всему этому примешивается дочь. Сразу скажу, я её люблю и всегда буду ставить на первое место, в каких бы отношениях с тобой ни находился. Нас всех пока устраивает такой расклад, а развод только усложнит мои встречи с Кьярой, я этого не хочу. Если ты не примешь эти моменты и будешь меня ревновать, у нас ничего не получится, — ставит своеобразную точку Арсений, смотря на пустое лицо Антона, который обдумывал всё услышанное.              — Как давно вы живёте отдельно? — слегка отстранённо интересуется он. — И, ну, в каких вы сейчас отношениях с женой?              — Ты к тому, не влюблён ли я в неё до сих пор и не захочу ли внезапно вернуться в семью? — усмехается мужчина, но на вопрос отвечает, решая не докучать мальчишке: — В отношениях мы нормальных, праздники вместе отмечаем и периодически видимся, когда я за дочерью заезжаю. Вместе не живём, наверное, чуть больше года, — задумывается на секунду, отводя взгляд. — Да, где-то с прошлого апреля или июня. Или июля. В общем, не столь важно, проблемы там начались ещё раньше, и поверь, эмоционально к жене я не привязан, — не сказать, что Антону от этого становится легче. Он будто берётся за куда более тяжёлый груз. — Я не собираюсь заменять её тобой, если ты об этом.              Парень уже не знает, о чём он. В голове каша.              — А дочери сколько лет? — интересуется, чтобы понимать весь масштаб.              — Зимой будет пять.              «Совсем малышка», — судорожно выдыхает.              — Но, Антон, пожалуйста, учти, что я не собираюсь тебя с ней знакомить, — не говорит – отрезает Арсений. — Не уверен, захочу ли вообще когда-то смешивать эти две сферы своей жизни, но, пока она маленькая, даже не думай об этом, — остаётся лишь покорно кивнуть.              — Я понимаю.              Понимал ли Антон на самом деле, на что подписывался? Вряд ли. В глубине души он знал, что шёл на эту встречу, готовый согласиться на любые условия, лишь бы ему дали шанс, лишь бы его не прогнали и позволили быть рядом. Понимание, что первые отношения буквально превратят тебя в грязный секрет – с друзьями не познакомят, как выяснилось позже, ещё очень долго, не говоря уже про родных, бывшую жену и дочь – неприятно било под дых. Но и оно пришло позже, спустя месяцы.              Видимо, прав был Арсений. Не избежать ему порой детской ревности и обиды, а взрослый мужчина с неудачным и всё ещё не закрытым браком за плечами – не лучшая пара совсем юному и неопытному мальчишке, который ещё не окончил школу, не поступил и не заработал и гроша самостоятельно. Хотелось экспериментировать. Помимо этого, ещё хотелось приятного опыта, любви и ласки, а в итоге напоролся на непосильную для своих плеч ношу. Для того, чтобы заполучить желанное, оставалось совсем чуть-чуть – протянуть руку и забрать, просто согласиться. И это желание превышало всё остальное.              Арсений оценочно прошёлся нечитаемым взглядом по вымотанному и опустевшему лицу Антона, делая какие-то свои выводы.              — Ладно, — заключает репетитор, лениво и даже как-то устало усмехаясь, — тогда давай пробовать.              Дима бы сказал, что он дурак. Сейчас Антон бы тоже назвал себя дураком. Тогда же он думал, что был самым счастливым человеком на планете.       

***

             Они правда пробовали. Началось всё с банального перехода на «ты». Антон путался, порой чувствуя себя неловко от возможности называть некогда Арсения Сергеевича просто Арсением или Арсом, а последнего это лишь забавляло и иногда умиляло. Внезапно в их общении появились ласковые сокращения и прозвища. От одного «малыш» или «котёнок» на ухо по телу мальчишки бежал рой мурашек, а в штанах твердело.              Перед переходом к чему-то более серьёзному начали больше переписываться, узнавая об интересах друг друга, приглядываясь к чувству юмора и безбожно флиртуя. Чаще всего Антон откладывал телефон с горящим лицом и липкостью в трусах, хотя до откровений было ещё далеко. Арсений же был доволен грамотностью ученика, не испытывая испанского стыда за незнание каких-то совсем уж банальных правил орфографии и пунктуации.              Позже, помимо занятий дома у Шастунов, начали видеться на выходных: кино, кафе, прогулки в парке. Тайком держаться за руки в кармане учителя оказалось приятно. На проверяющий пытливый взгляд оставалось только смущённо прятать глаза и зарываться в ворот ветровки. Арсений периодически забирал его со школы в будние дни, если не был занят. В привычку вошло целоваться на прощание. Потом во время приветствия. А потом постоянно.              Парень стал частым гостем в квартире репетитора и с удивлением обнаружил в себе любовь к физическому контакту. Если раньше одна лишь мысль об объятиях заставляла поёжиться, то сейчас от Арсения не хотелось отлипать: с ним хотелось нежиться, его хотелось касаться и целовать. Мужчина только ласково ему улыбался, взъерошивал волосы и гладил затылок, зарывшись в русые пряди. Внимание было приятным, его хотелось больше.              За каких-то полтора месяца они настолько часто взаимодействовали, что такое скорое развитие событий не казалось странным, а наоборот – естественным и необходимым. Антон был растворён в другом человеке, а отсутствие Арсения, пока тот виделся с семьёй или был занят работой, старался пропускать мимо ушей, закрывая при этом глаза, лишь бы не замечать и не зациклиться. Со временем это стало проблематичным. Хотелось настолько же яркой и всецелой взаимности, что было невозможным. Осаждения со стороны мужчины стали привычным делом. Легче, правда, от этого не было. Каждый раз приходилось по-новому учиться отпускать и создавать пространство. Было обидно.              Антон узнал ещё много других фактов о себе. Оказывается, если во время секса больно, никакая простата или поглаживание члена не способны затмить неприятное ощущение, что бы там ни писали девочки в фанфиках. Оказывается, сосредоточиться на решении логарифмических неравенств тяжело, пока тебя трахают, нагнув над столом и сжав основание члена, чтобы раньше времени не кончил. Оказывается, невозможно спокойно высидеть всё занятие, согревая в себе чужой член. А ещё, оказывается, минет делать неприятно: сперма на вкус просто ужасная, ещё и глотка болит, если брать глубоко. Парню казалось, что всё можно стерпеть за тихие стоны и прикрытые в блаженстве глаза.              Арсений ни разу его не насиловал и не принуждал, Антон сам на всё соглашался, но порой не был уверен, правда ли хочет в моменте что-то пробовать. Отказывать было совестно и стыдно. Не хотелось показаться ребёнком, который боится полового акта. Сам ведь сказал, что проблем не будет. Со временем, вроде, втянулся. Отсутствие опыта мужчину и правда не смущало, а иногда даже заводило, поэтому неумелые движения и сомнение во взгляде принимал с неким садистским удовольствием.              Антон понял, что окончательно влюбился. Близость и нагота больше не пугали, своего репетитора хотелось видеть обнажённым и чувствовать в себе. Через раз пытался и сам быть инициатором, чтобы показать неравнодушие и ответное желание. Было страшно признаваться в своих чувствах. Не хотелось, чтобы их откинули, сославшись на юный возраст. Решил дождаться чужого признания, которое всё не наступало. Закралось сомнение, что Арсений и вовсе никогда не испытает к нему глубоких чувств.              Также со временем понял, что Арсений непоправимый эгоист. Порой складывалось ощущение, что мужчина специально говорил какие-то унизительные вещи, желая увидеть реакцию. Это было сущее издевательство.              — Кстати, забыл сказать, — будто бы между делом начинает он, приостанавливаясь в толчках. Опирается одной ногой, согнутой в колене, на заднее сидение фольксвагена.              Антон настораживается, вслушиваясь. Руками и грудью упирается во всё ту же кожаную оббивку. Если повернуть голову, сквозь затемнённое окно можно будет разглядеть тесную парковку, зажатую между жилым домом и школой. Спортивные штаны приспущены. Сегодня его забирают после уроков. Четверг. На улице март.              — Вчера, пока ты в туалет бегал, я с мамой твоей разговаривал, — парень уверен, что ему не понравится всё, что последует после. — Ну-ну, чего ты, — ладонью ведёт по напряжённой спине, забираясь под бордовую толстовку. — Пригласила меня на ужин. Комплиментами меня какими-то нелепыми засыпала, — постепенно возобновляет толчки, а Антону хуёво. — Сказала, что ещё ни один мужчина не был таким внимательным к её Тоше, — хохочет, сжимая талию. — Ты знал, что она ещё с сентября ко мне клеится? Только вот прогадала. Собственный сын опередил, — стонет, когда мальчишку пробивает спазм. — Боже, как ты сжимаешься.              Арсений не так часто прибегает к использованию презервативов, всё же Антон до него был девственником, а сам он ещё тогда, в начале ноября, сдал анализы для собственного спокойствия. Следил, чтобы парень тщательно готовился к сексу, поэтому не сильно беспокоился о целостности микрофлоры уретры. Сейчас же, дабы не запачкать салон и не тратить уйму времени на последующее вытирание друг друга от спермы, использовал резинку. Ощущения были слегка притуплены, но хуже от этого не было, особенно когда дырочка так призывно сокращалась, принимая в себя.              — Интересно, твоя мать бы тоже на мне так сжималась? — это финишная.              Антон выгибается, кончая в собственную кофту от одного лишь трения о жёсткий шов центрального кармана. Головка пульсирует, порционно выталкивая из себя белёсое семя, которое тут же впитывается в одежду. Неконтролируемо всхлипывает, а из глаз льются горячие слёзы отвращения к самому себе. Заходится вдохами, силясь обуздать себя, но выходит скверно. Нос краснеет, и, по ощущениям, течёт абсолютно всё: сопли, слюни. Картинка становится только более размытой.              В какой-то момент Арсений, до этого наслаждавшийся остáточными судорогами мальчишки, выходит из него, стягивая с себя презерватив и небрежно откидывая его на коврик в ногах. За плечи переворачивает Антона на спину, после чего садится ему на грудь, поднося красную возбуждённую головку к его вспухшим от тихой истерики губам. Они приоткрыты. Мужчина медленно обводит их, оставляя после себя блеск смазки – искусственной от презерватива и своей собственной. Дыхание на разгорячённой коже будоражит. Нос у Антон заложен, слёзы продолжают непрерывно течь к ушам. Арсений легко толкается внутрь, додрачивая рукой.              — Я подумаю, стоит ли принимать её предложение, — мальчишка заходится в новом всхлипе, мычит, а преподаватель смотрит в его покрасневшие жалобные глаза и кончает, закрывая веки.              Антон глотает, облизывая в последний раз щёлку.              Ни на какой ужин Арсений потом не идёт.              Антон чувствует себя расколото.       

***

      — Слушай, Антох, — начинает Дима, всматриваясь в безэмоциональное лицо друга, — я понимаю, что это не моё дело, но всё же.              Всё та же кухня, всё то же отчаяние внутри. А беспочвенное ли оно? Антону тяжело судить. Ему в какой-то момент стало некомфортно с самим собой. Выдыхает.              — Что такое? — клеёнка кажется уже родной. Парень не представляет, что будет, когда её заменят, когда он сам уедет в другой город или когда Журавлёв съедет из родительского дома.              — Без обид, но ты выглядишь не очень, — хмурится Дима. — Мне кажется, эти отношения на тебя плохо влияют, — ставит на стол кружку с дымящимся чаем, а после подталкивает в сторону Шастуна тарелочку с выпечкой. За этот учебный год Антон сильно похудел, и складывалось впечатление, что вместе с килограммами его покинули и все позитивные эмоции.              — Мне кажется, тебе кажется, — поджимает губы, не желая смотреть в глаза.              — Я серьёзно, Антон, — вздыхает Журавль. — Без обид, но ты последние полгода ходишь весь зашуганный, будто постоянно боишься ляпнуть что-то не то. Я честно не могу вспомнить, когда ты в последний раз улыбался.              На деле же парень ощущал прилив сил и стремление хоть к чему-то исключительно в обществе Арсения. Он зациклился, теперь окончательно. Лучшему другу подробности не особо рассказывал, зная, что тот не поймёт. Да и репетитор просил сильно не распространяться. Сейчас же его перманентно окутывала усталость.              — Ты знаешь, как выращивают слонов? — прерывает поток мыслей Дима.              — Чего блять? — хмурится он.              — Их растят на цепи, — объясняет парень. — Они привыкают к этому. Потом цепь снимают, а слоны так и остаются на одном и том же месте, потому что думают, что всё ещё не могут выйти за её пределы. Очень удобно.              — Очень познавательно, конечно, — настороженно говорит Антон, — но к чему это ты сейчас вообще?              Друг смотрит пристально и даже с каким-то сочувствием, что заставляет поёжиться на месте.              — Как бы это ни звучало, но ты слон в мире людей.              — Ебать сравнил, — хмыкает Шастун, — спасибо.              — Антон, я сейчас не про внешний вид, — кривит лицо. — Слоны на самом деле одни из самых добрых животных. Ты почитай про то, как их перевозят, может, поймёшь. И про рисующего слона тоже почитай.              — Хорошо, допустим, — смиряется парень, роняя очередной выдох. — И почему же я слон?              — Да потому что этот твой ёбырь, уж прости, — поднимает в примирительном жесте руки, но лицо выражает всё возмущение ситуацией, — столько пиздел про нежелание тебя воспитывать, а по факту навешал на тебя кучу ограничений – ходишь теперь по струнке смирно. Ты удобный, а он этим пользуется. И, возможно, ты не говоришь мне этого напрямую, Тох, но я же вижу, что ты боишься лишний раз возмутиться, чтобы ребёнком не показаться, — под конец Дима успокаивается, говоря уже тише: — Но на деле наши недовольства часто бывают глупыми и беспочвенными. Ты не ребёнок, Антон. И чувства твои тоже далеко не детские.              Правда. Это всё правда, и Шастун знает об этом. Уголки губ гнутся вниз. Внезапно накатили грусть и жалость к самому себе. Хотелось облегчения и утешения. Но ведь он сам не может уйти от Арсения. Сам выбрал себе грабли, положил, наступил, а лоб отозвался болью как-то неожиданно резко.              — У тебя день рождения в конце месяца, а он так и не сказал, что будет после сдачи ЕГЭ. Ты же в Москве хочешь поступать.              Того субботнего вечера, лёжа в объятиях Арсения, Антон читал про слонов.       

***

      С того момента парень и правда пытался более открыто высказывать своё мнение, особенно если был чем-то недоволен. Арсений реагировал на это с научным интересом. Прямо никак не комментировал, но его цепкие глаза порой так прожигали, будто бы пытаясь выяснить, что творится в душе у мальчишки.              Антон начал с каких-то бытовых вещей. Предъявлять за что-то более глобальное пока не мог себе позволить даже внутренне. До ссор не доходило, но вновь обрести твёрдость характера было приятно, хоть мужчина и обламывал его в большинстве случаев. Как вот сейчас.              Как выяснилось, Арсений терпеть не мог беспорядок и раскиданные вещи, поэтому парень, зайдя в квартиру, сразу скидывает с себя почти полностью пустой рюкзак и отставляет его к тумбе для обуви. Медленно стягивает с себя лёгкую курточку, а взору открывается нахмуренная, чем-то недовольная моська.              — Я задолбался бриться, — тихо жалуется мальчишка, наступая по очереди на пятки кед, скидывая их и, наплевав на порядок, продвигается к мужчине с воинственной уверенностью в своих двух зелёных. — Ладно ещё ноги, но вся промежность – это пиздец какой-то.              — Накипело? — интересуется репетитор, метая нечитаемый взгляд в сторону обуви.              — Да не в этом дело, — ощетинивается Антон, а мужчина давит в себе желание снисходительно улыбнуться такому озлобленному подростку. — Просто это жесть как неудобно, а я устал по три часа горбатиться в позе узла. Ещё и крема все эти для депиляции вызывают у меня раздражение, — подытоживает парень, уставший от постоянных переживаний за собственный внешний вид. — Если тебе правда так сильно хочется видеть меня девственно чистым, оплачивай мне лазерку.              Именно поэтому, стоя сейчас голым и согнутым в ванне, Антон чувствовал весь спектр противоречивых эмоций, придерживая и раздвигая свои ягодицы руками. Он ожидал, что Арсений может и ему в ответ сказать пару ласковых, но на деле тот лишь беззвучно размял шею, после чего нейтрально поинтересовался, брился ли парень перед приходом, а получив отрицание, сказал: «Пошли, я сам тебя побрею».              Сколько бы они ни занимались сексом, стоять в столь откровенной позе неловко. Высоко на скулах залегает смущение, а лбом приходится уткнуться в холодную плитку, чтобы спина не так быстро устала. Арсений же на фоне тарахтел содержимым нескольких шухляд в поисках более старой и не такой острой бритвы, дабы ненароком не порезать нежную кожу. Когда находит, садится позади Антона, перед этим скинув с себя футболку и оставшись в одних спортивках.              Звук текущей воды вонзается в тишину комнаты буквально на пару секунд, а после парень ощущает прикосновение тёплой руки к своей промежности, пока та распределяет по его расселине мыльную и вспененную воду. Средний палец задерживается на самой дырочке дольше, чем того требует процесс, – кончики ушей начинают гореть. Вскоре Арсений снимает с бритвы защитный колпачок и дополнительно отодвигает кожную складку большим пальцем для лучшего доступа. Антон же в этот момент ощущает, как его сфинктер несколько раз непроизвольно сокращается от всего внимания.              От понимания, что мужчина прекрасно всё видит, хотелось провалиться – настолько в моменте стало стыдно. Ещё больше хотелось, чтобы Арсений смотрел только туда. Смотрел и хотел его в ответ. Переминается с ноги на ногу, а член постепенно твердеет от осознания собственного положения. Репетитор легонько хлопает его по бедру, призывая к спокойствию, и возвращается к собственному занятию. Действует осторожно и не сильно надавливает острыми лезвиями, двигаясь сначала за линией роста волос, а потом – против.              Для лучшего скольжения несколько раз приходится повторно наносить пену, а через первые несколько минут переходит к другой стороне ануса, оттягивая сильнее уже правую ягодицу. Каждый раз в перерывах оставляет на половинках и пальцах Антона поцелуи или лёгкие укусы, что только сильнее распаляло мальчишку, член которого уже полноценно стоял. На самом кончике собралась пока что маленькая капля смазки.              Со временем Арсений продвинулся бритвой до пространства между бёдрами, а вскоре обмыл всё чистой водой. Делал это пару раз, чтобы точно избавиться от геля и оценить, не пропустил ли что-то. Всего по ощущениям прошло минут десять. Антон всё так же рассматривает низ ванны, прислушиваясь к действиям позади, но в миг оборачивается, при этом издавая не то писк, не то высокий стон от горячей влаги, коснувшейся его сфинктера. Встречается взглядом с Арсением, который будто специально и показательно проходится языком почти от самых яичек до места, где его больше всего хотелось.              — Я не говорил тебе подниматься, — спокойно говорит он, улыбаясь и смотря какими-то потемневшими глазами. — Я ещё не закончил, вернись в позу, — парню остаётся только опереться на сложенные в локтях руки и с подавленным стоном прогнуться сильнее для удобства.              Арсений же вылизывает его тщательно, проходясь по всем складкам сначала широкими мазками всей площадью языка, а потом уже ввинчивается кончиком в саму дырочку. Пошлые звуки хлюпанья заставляют до побеления сжать собственные предплечья, пока мужчина не может им насытиться: целует, зализывает и смокчет, играясь с силой нажатия и периодически отрываясь, чтобы посмотреть на блестящее непотребство. Круговыми движениями размазывает слюну, делая всю промежность мокрой и податливой для проникновения одним, а затем и двумя пальцами. Мышцы расслабились от всей ласки, поэтому два больших пальца проникают легко. А потом они тянут в разные стороны, создавая место для языка.              Парень хнычет, опускаясь одной рукой к своему соску и нежно сдавливая его. Головка его члена вся намокла, но касаться её так и не решился, зная, что Арсений будет недоволен. Антон на вкус как чистота и развратная невинность. Язык трахает его нежно, приятно стимулируя внутренние стенки. Хочется насадиться глубже, а ещё лучше – сесть на лицо и самостоятельно объездить его, утыкаясь пространством под яичками в чужой нос.              Арсений отрывается, вынимает пальцы и будто в прощании проходится по покрасневшему, слегка опухшему входу, после чего разворачивает Антона к себе лицом, при этом оставаясь на коленях. Глаза останавливаются на стоящем и налитом органе. Тот призывно дёргается.              — Скажешь, когда будешь близко, — говорит мужчина, обхватывая грибочек головки своими не менее красными губами. Антон хочет кончить ему на лицо. — Только не касайся своих сосков. Не хочу, чтобы ты натёр их раньше времени.              Сразу берёт глубоко, засасывает, создавая приятный вакуум. Двигается, впрочем, неспешно, параллельно уделяя внимание головке, иногда задерживая её одну во рту. Играется с уздечкой, пытаясь проникнуть глубже в уретру, раздвигая её нежные губки. Двумя пальцами снова входит внутрь, сначала просто растрахивая и порой почти полностью покидая тело, а потом находит простату и принимается гладить её круговыми движениями, заставляя Антона мычать и громко выдыхать.              Мальчишка находится почти на вершине блаженства, окутанный теплом мокрой узости спереди и приятным давлением сзади. Другой рукой Арсений додрачивает низ ствола, мнёт и перебирает яички, иногда надавливая несколькими пальцами под ними. У самого уже неприятно давит в паху – стояк упирается в серую ткань домашних штанов, пачкая и делая её более тёмной.              — Арс, — зовёт, выстанывая, Антон, но мужчина никак не реагирует, лишь усерднее втягивая в себя напряжённую плоть. — Арс, я сейчас кончу, — хнычет он, ощущая, что ещё совсем немного, и точно изольётся.              Арсений тут же отрывается, лишний раз не касаясь, чтобы парень успел немного успокоиться, а после тянет его в сторону спальни, кидая на ходу, что уже позже добреет его спереди. В самой комнате опрокидывает Антона на кровать, по дороге к ней скидывая с себя осточертевшие штаны. Кладёт Шастуна на бок, а сам ложится позади него, притираясь собственным членом между упругих ягодиц и соприкасаясь со всё ещё призывно растянутой дырочкой, но заходить в неё не спешит. У него сегодня другая цель.              Возвращает руку на агрессивно красный член Антона, медленно надрачивая и на конце прокручивая запястье. Целует шею, постепенно поднимаясь к челюсти, и переходит к приоткрытым губам. Утягивает его в нежный поцелуй, прерываемый удовлетворёнными вздохами мальчишки. Параллельно с этим Арсений толкается между бёдрами парня, желая ощутить хоть какое-то облегчение, а почувствовав, как орган в его руке напрягся, тут же выпускает его, переходя к соскам. На секунду Антону кажется, что он кончит прямо сейчас, но почти сразу это наваждение исчезает. На замену приходит разочарование от вновь прервавшегося оргазма. Арсений переворачивает его на спину, закидывая обе ноги и скрещивая их у себя на левом плече.              — Напряги бёдра, котёнок, — а потом входит в узость, искусственно созданную мышцами, предварительно смазав кожу слюной.              Ещё дважды или трижды подводит Антона к оргазму, каждый раз убирая в последний момент руку, не давая насладиться разрядкой. В глазах парня застыли слёзы от испорченных оргазмов и желания наконец получить облегчение – член болел, ощущался натёртым и в головке постепенно переходил к лиловому цвету. С каждым разом доводить до черты было всё легче и легче, и сейчас Антон находился прямо на грани – было бы достаточно одного касания, чтобы провалиться в блаженство.              — Давай, малыш, я же вижу, как ты хочешь, — наклоняется к нему Арсений, опаляя своим дыханием левый сосок, облизывая и посасывая его. — Попробуй кончить только от них.              Антон несдержанно стонет, когда мужчина принимается натирать ареолы, двигая пальцами по кругу, массируя и оттягивая затвердевшие горошины. Очень скоро они покраснели от постоянной стимуляции, но действия не прекратились, а лишь стали интенсивнее, прибавляя к дискомфорту странное удовольствие.              — Попробуй двигаться, — голос хрипит от предвкушения и перевозбуждения.              Полностью опускает Антона на простыни, а сам при этом садится рядом, чтобы не мешать мальчишке, но иметь возможность и дальше играться с его грудью. Парень принимается двигать тазом, неловко трахая воздух. Никогда до этого ему не приходилось пользоваться своим членом так, поэтому поймать ритм было сложно. Прожигающий взгляд мужчины легче не делал, вперившись в болтающийся ствол и заставив румянец расползтись ниже к ключицам.              — Представь, что ты входишь в узкую киску, — шепчет Арсений, наклоняясь к уху. — Она такая мокрая и горячая, правда, Антош? Хлюпает, затягивает в себя, но ты и не стремишься выходить. Растрахиваешь её, чтобы потом кончить внутрь.              Развратные слова подстёгивают что-то внутри парня, а член по ощущениям крепнет, напрягаясь ещё сильнее и достигая финальной точки возбуждения. В момент, когда пальцы безжалостно выкручивают соски, перед этим пройдясь по ним ногтями, Антона выгибает чередой всхлипов, пока семя расплёскивается по его впалому животу. Арсений тихо стонет, смотря на такого испорченного мальчишку и поднимаясь на колени. Вскоре к беспорядку на животе парня добавляется ещё одна порция спермы.              — Всё-таки бриться не так сложно и долго, правда? — позже того дня вопрошает мужчина.              Хочется ярко возразить, но выходит как-то неуверенно и приглушённо:              — Но я ведь не вижу себя с такого ракурса.              — Антон, — глаза сужаются, но пока что звучит Арсений неконфликтно, — я видел твою комнату и ванную, я знаю, как там расположены зеркала. Тем более я не прошу от тебя безупречной гладкости. Несколько пропущенных и отросших волосков меня не убьют, я не настолько впечатлительный. Или мне на день рождения подарить тебе сертификат вместо всего, что я уже придумал?              Оставалось только подавленно отказаться и сделать вид, что не задело.       Но, несмотря на пламенную речь, одним из подарков и правда стал полностью оплаченный курс лазерной эпиляции. Стало легче.              Помимо этого, мужчина подарил ему несколько качественных подвесок и браслетов в виде цепей, две игры в Steam’е и цветы. Вечер на кухне Арсения выдался приятным, сопровождаемый недешёвым вином и заказной едой. Парень чувствовал себя значимым, особенно в момент, когда мужчина прошептал такое заветное «люблю тебя», доводя Антона до пика. Позже, переплетая их руки в свете настенного бра, он заключил, что по окончанию семестра уволится и поедет в Москву вместе с уже бывшим учеником.              От счастья хотелось разрыдаться. Казалось, что все проблемы, такие необъятные и страшные – теперь нелепые и незначительные, разом решились. Всё ушло на второй план, включая и странности, повисшие между ними в воздухе. Антон был готов простить все проступки, лишь бы его любили. Главное, что его любили. А ещё главнее было получить тому подтверждение и теперь иметь возможность без зазрения совести говорить то же самое в ответ, сверкая своими большими зелёными глазами.              Уезжать из родительского дома было странно, местами тоскливо, но в основном окрыляло, даря такую неведомую ранее свободу. Мама, хоть и была лучшей, любимой и незаменимой, сколько парень себя помнит, душила убеждениями и мнением. А с осознанием неравнодушия женщины к собственному парню пришла и неловкость от нахождения в одном помещении. Было противно.

***

             — Но это ведь ненормально, — говорит тихо и поджимает подбородок почти к груди, чувствуя себя маленьким провинившимся ребёнком. В конце голос срывается, но парень не плачет. Пока не плачет.              — Что ненормально? — будничным тоном интересуется Арсений, и дальше заваривая себе кофе.              Антон знал, что любой его ответ будет неправильным. По крайней мере, по меркам мужчины. В моменте становится холодно, будто лихорадкой пробило, а ладони потеют. К нервозности от поднятой им темы добавляется и дискомфорт от желания вымыть руки. Просто неприятно.              Антон на первом курсе, близится первая в его жизни сессия, а он о ней не думает. Не до конца ещё понимает всю концепцию зачётов и экзаменов, но ведь это неважно. Главное, что живёт с Арсением в одной квартире. Мама, правда, этого не знает и продолжает оплачивать ему комнату в общежитии, периодично высылая на карточку несколько тысяч. Впрочем, он не собирается жаловаться – постоянно просить деньги у Арсения неловко. Да и прикольно бывает завалиться к друзьям, оставаясь потом в собственной комнате.              Оказалось, правда, что совместная рутина действительно не пестрит красками, а скорее наоборот – сгущает их. Арсений в быту – до мозга костей перфекционист, что само по себе не является такой уж проблемой. Скорее вызывало дискомфорт его безудержное желание контролировать всё. И под «всё» Антон действительно имеет в виду всё. Но сам при этом раздражался, когда парень пытался выудить из него хоть какую-то крупицу личной информации.              И он понимает, пытается меньше лезть. Но в основном давит в себе обиду и ощущение внезапно созданного между ними пространства.              — Так что ненормально, Антош? — наконец разворачивается к мальчишке, складывая руки на груди. Парню всегда нравилось, как его имя звучит из уст Арсения, но в этот момент хотелось вскочить со стула и заткнуть тому рот, лишь бы не говорил таким издевательским тоном. — То, что я езжу к дочери? Или то, что я от тебя уезжаю? — его взгляд тяжелеет, а глаза сужаются.              — Да не в этом дело, — ощущает, как истерика со слезами подступают ближе. Подобные интонации давят на него.              — А в чём же, котёнок? — саркастично ведёт тот. — Я тебе не уделяю достаточно внимания? Или я должен тебя так же водить на карусельке покататься? — подходит ближе, опираясь на спинку стула, а Антон наоборот утыкается взглядом в стол и боится увидеть гнев на лице напротив.              — Не должен ты мне ничего, — почти шепчет, чтобы сдержать дрожь в голосе, а пальцы обдирают друг друга под всё тем же столом, не зная, куда себя деть.              — Тогда в чём дело? — выдыхает устало, откидывая весь фарс.              — Арс, я тебя почти не вижу, — пугливо вскидывает глаза и знает, что те уже слегка покрасневшие. — А мы живём вместе.              Брови мужчины выгибаются в напускном изумлении, а сам он поджимает губы и заторможенно кивает в такой же притворной задумчивости.              — И что я должен сделать?              Антон наконец смотрит на него побито. Бровки домиком, правда губы покусанные и уголками смотрят далеко не вверх. Решает игнорировать очередной колкий вопрос.              — Это просто нечестно, — выходит обиженно, как бы ни пытался держаться нейтрального тона. — Я понимаю, у тебя работа и аспирантура, а ещё жена с дочерью. У меня тоже учёба есть, но почему-то я вписываю тебя в свои планы, пытаюсь скорее сделать все задания и иду к тебе, чтобы узнать, что вечером ты снова уезжаешь почти на всю неделю.              — Антон, про какую честность ты вообще говоришь? — начинает вскипать Арсений. — Тебе пять лет или что? Мои решения не строятся на желании тебя задеть или насолить. Я тяну на своей спине две семьи, а ты недоволен?              — Я недоволен тем, что ты не считаешь нужным ставить меня в известность, — зеркалит он претензию. — Да, я студент без работы, но я всё ещё занят учёбой, а ты моё время даже не ценишь.              Арсений снисходительно усмехается, а Антон в его мимике читает и лёгкое презрение.              — Ты уж извини, что я думаю про работу, подработку, — начинает загибать пальцы, — собственное образование, а ещё про то, сколько выделить на аренду, еду, одёжку, дочь и на тебя, кстати, тоже, — заключает он, выжидающе смотря на парня, но ответ так и не поступает. — Антон, что ты от меня хочешь? Чтобы я кинул учёбу? Или чтобы я перестал ездить к Алёне с Кьярой?              — Я и не говорю, что ты должен переставать что-то делать. Но тебя почти всегда нет, — постепенно поддаётся злости, потому что его не слышат. — Ты же даже не виделся с ними столько, пока мы ещё в Питере жили, а сейчас мотаешься по поводу и без.              Резкий удар кулаком по столу заставляет встрепенуться и вскинуть напуганные глаза, где постепенно скапливается влага. Сердце в грудной клетке заходится ударами, разгоняя адреналин по телу.              — Я не давал тебе права комментировать мои отношения с семьёй, — говорит спокойно, но челюсти потом сжимает так, что желваки играют. — Усёк? — чувствует, как нижняя губа начинает дрожать. Арсений выглядит так, будто следующий удар придётся по лицу парня, а ведь тот даже не озвучил и толику своих претензий. Стало страшно. Страшно от ситуации и от понимания, что Арсения так легко вывести из себя. Отворачивает голову, но чужая рука тут же дёргает его за волосы, заставляя выпрямиться и смотреть. — Ты меня понял? — сильнее сжимает пальцами пряди, а у Антона слёзы срываются с ресниц, обжигая щёки.              — Пон-нял, — из-за всхлипа голос дёрганный. Приходится зажмуриться, чтобы просто не видеть.              — Это хорошо, — хватка ослабевает, перетекая в поглаживания, хоть и слегка грубые. — Я же уже говорил вначале, что не потерплю беспочвенной, глупой ревности, — хоть внешне Арсений и успокаивается, глаза остаются холодными. — Но пока что именно её я и вижу, — обхватывает лицо парня своими тёплыми ладонями и смотрит, пока картинка перед Антоном расплывается. — Ты просто маленький эгоистичный мальчик, который жаждет внимания? Так не пойдёт, котёнок. Будешь истерить, клянусь, Антон, я не побоюсь выгнать тебя в общагу. Будем видеться как по расписанию, — и парень не сомневается в этом, потому что таким серьёзным и разгневанным он Арсения ещё не видел. — Да успокойся ты. Мне уже осточертели эти слёзы, — устало выдыхает, после чего отрывается от мальчишки и выходит из кухни.              Антон остаётся в комнате один. Больше ничего не мешает уткнуться в локоть своей кофты и эмоционально разлагаться. Вдогонку хочется кинуть ряд вопросов, возможно, и оскорблений тоже, но смелости не хватает. Пугает то, что мужчина может вернуться и прописать пощёчину такой громкости, что запомнит на всю жизнь. Антон боится боли, а оттого и последствий своих так и не сказанных слов, но в голове, ноющей от зарождающейся мигрени, пускает корни простое непонимание: «За что?».       

***

      — С новым годом, Тош, — раздаётся из динамика телефона вот уже в который раз, а после небольшой паузы короткое: — Малыш, перезвони, как проснёшься, пожалуйста. Люблю тебя.              За окном зима.              Антон не спит. Чисто физически не может отключиться от переизбытка эмоций. Лежит на кровати в общежитии, вновь и вновь включая голосовое уведомление, оставленное на автоответчике его телефона минут тридцать назад. Предупреждал ведь, что «ляжет спать раньше», поэтому не примет вызов. От того факта, что Арсений проигнорировал и всё равно позвонил, радостнее почему-то не становится.              Хоть про сон заикнулся, чтобы мужчина лишний раз его не трогал, действительно пытался вырубиться, но, как назло, не получалось – кошки на душе скребли так, что вся спина взмокла от адреналина, который дозами разносился по организму с каждой новой мыслью. Слёзы так и норовили выступить за пределы нижнего века, но парень умудрялся сдерживать их, закатывая глаза и глубоко дыша ртом. Губы покраснели, как и нос, и, в общем-то, всё лицо, но он держится – хотя бы пытается.              Чувство предательства, правда, от этого не исчезает и не уменьшается. Смотрит на подсветку, которую повесил пару дней назад, чтобы отвлечься и создать хоть какую-то праздничную атмосферу. Соседа по комнате Антон не видел весь семестр, а сейчас тот уехал... куда-то. В самом общежитии тоже осталось не так много студентов – большинство отмечает тридцать первое и первое вместе со своими семьями, но за окном всё же слышатся последние пуски салютов и какие-то пьяные выкрики.              Пальцы подрагивают. Цифры на экране оповещают о том, что ещё нет даже первого часа ночи. Решает наконец прекратить свои мучения, поэтому откидывает смартфон куда-то в сторону подушки, поворачивая голову к потолку. Лежит, забившись у подножья довольно невместительной кровати и поджав ноги. Притягивает к себе плюшевого и довольно большого слона, а внутри всё сжимается от очередного спазма злобы и обиды.              — Ты мне уже все уши прожужжал с этими слонами, — сказал Арсений во время очередной значимой даты в календаре. — Мне показалось, что будет символично.              Обхватывает его руками, вжимая игрушку в собственную грудь, и сжимается ещё сильнее, ощущая, как из груди вырывается первый всхлип. Что-то в районе сердца в очередной раз гниёт. И каждый раз Антон скатывается до каких-то детских поступков, в попытке отомстить, заставить ощутить то же самое. Только вот знает, что на деле никого это не цепляет. Вот и сейчас игнорирует, не перезванивает. Пока Арсений отмечает новый год с женой и дочерью.              Теперь, лёжа на праздник в одиночестве, понимает, что ещё не раз придётся отпускать своё так званое счастье к той, другой семье. Дочь ведь маленькая, хочет праздновать с двумя родителями. И Антон понимает, не ребёнок ведь. Просто одно дело – ругаться и обговаривать, а другое дело – проживать ситуацию. Понимает, что одно лишь пребывание в разных городах убивает и душит – не представляет себя уже без другого человека. В голове в который раз крутится, что нездорóво всё то, что у них происходит. Нельзя так сильно привязываться к человеку. Но ведь Антону только восемнадцать.              Судорожно выдыхает, переворачивается на спину и резко успокаивается. Слёзы вмиг высохли на глазах, просто взгляд ощущается стеклянным и влажным. Надеется только, что истерика не продолжится через секунду. Безразлично скользит взглядом по тёмной комнате, цепляясь за силуэты чужих вещей на полках.              Димка Журавлёв всё пишет в телеграме, желая всякой всячины в новом году, но отвечать Антон пока не спешит. Не хочется сейчас говорить с кем-либо. Поэтому, наверное, и не поехал к родным. Наплёл что-то про вечеринку с друзьями, занятость и другие мелочи, а сам лежит, убиваясь своим одиночеством. Но знает, что это лучше тысячи расспросов от мамы. Мог бы остаться на эту неделю в их с Арсом квартире, но сам пришёл к выводу, что не выдержит там столько, поэтому сразу предупредил, что пойдёт в общагу.              Расходились без скандала – Антон не хотел ругаться на кануне праздника. Всё равно бы ни к чему дельному не пришли, ведь парень всё никак не может объясниться. Обидно ведь не то, что мужчина уезжает и празднует не с ним. Обидно, что Арсений не понимает его, ругается, называя малолеткой с нереалистичными желаниями, а у Антона от одного только повышенного голоса слёзы наворачиваются, в то время как тело пробивает дрожь. И Шастун просто ненавидит эту чрезмерно чувствительную и эмоциональную часть себя, потому что даже не успевает что-то ответить, а голос уже срывается на всхлипы. Мужчина только больше бесится, причитая, что связался с ребёнком. Парень в такие моменты просто закрывается, качая головой и уходя в другую комнату. И сколько ни говори, что он просто человек такой, не связаны его слёзы с возрастом, на него лишь смотрят надменным взглядом синих глаз, в которых так и читается «ну-ну, порассказывай».              Арсений ведь тоже не святой. Сколько бы ни причитал про поведение, возраст и прочее, стоит у него на этого «ребёнка» очень даже крепко. По лицу же видно, что нравится ему видеть такое обожание со стороны Антона. Заглядывает постоянно в эти преданные глаза, а сам сочится снисходительностью.              Вот, что обидно.              Дрожит уже от холода, накидывая на себя одеяло – батареи почти холодные. Радует только, что Арсений сам его не трогал, хотя видел, что с парнем не всё в порядке, несмотря на отнекивания. Просто в последние дни был более нежен и терпелив, чаще лез обниматься, а во время прощания особенно крепко сжал Антона за плечи, поцеловав в губы.              Успокоившись, всё же неуверенно водит пальцем над кнопкой вызова. Выдыхает, понимая, что бояться нечего. Звонит.              — Алло, — голос на проводе мягкий, глубокий.              — Привет, — хрипит Антон, не спеша прочищать горло. — С новым годом, — уже тише добавляет он.              — И тебя, Тош, — говорит нежно-нежно, а внутри что-то скручивается от этого тона и ласкательной формы имени. Медлит пару секунд, размеренно дыша в динамик. — Ты ведь не спал?              — Нет, — судорожно вздыхает, ощущая, как истерика снова начинает подкрадываться, цепляясь своими когтями за шею, обрывая снабжение кислородом.              — Ну ты чего, котёнок? — ласково спрашивает Арсений. Беспокойство в его голосе не читается, но он с такой непередаваемой эмоцией выделяет слова, что Антон, вместо успокоения, наоборот ещё сильнее захлёбывается слезами. — Ну всё, всё, — успокаивают его. — Что, от жалости ещё больше плакать хочется?              Антон несвязно соглашается, боясь говорить громче, чтобы на полуслове нелепо не крякнуть.              — Всё хорошо, малыш, — продолжает ворковать на том конце, — поплачь чуть-чуть, чтобы легче стало. Я никуда не ухожу.              И Антон плачет, вслушиваясь в голос Арсения. Плачет, понимая, насколько сильно любит и насколько сильно сейчас одиноко.              — Соскучился по мне, Антош? — спрашивает, прекрасно зная ответ, но всё равно дожидается тихого «Да», а после удовлетворённо мычит. — Мой послушный котёнок, — хвалит мужчина, — так меня ждёт, такой хороший.              Антону хочется выть от этих слов, и Арсений прекрасно знает об этом. Стыдно признать, насколько маленьким он себя ощущает и насколько от этого хорошо. Стыдно осознавать, что мужчина действительно надрессировал его, как покорную зверушку, которая будет плакать, скулить, извиваться, но будет ждать, сколько потребуется.              Стыдно от того, что Попов поехал к ребёнку, оставляя тут другого, да ещё и плачущего. Щёки от такого умозаключения горят, а желание удариться головой об стену растёт.              — А у меня тут уже все спят. Ещё, наверное, полтора часа назад разошлись, — отвлекает он парня, когда понял, что тот постепенно начал успокаиваться.              — Я тебя разбудил? — интересуется Антон, хотя даже при позитивном ответе чувство вины не подтянется – эгоистичная сторона его натуры требует внимания после эмоциональной взбучки.              — Нет, — тянет слово, — просто не хотелось ещё ложиться, — на пару секунд воцаряется тишина, а после мужчина, дразнясь, добавляет: — Наверное, чувствовал, что у моего малыша не всё в порядке.              На ворчание Антона лишь смеётся тихо, а на душе у парня становится легче. Груз не убирается – это, наверное, никогда не произойдёт – но Арсений приподнимает его, давая наконец-то полноценно вдохнуть.       

***

             Оглядываясь на себя семнадцатилетнего, Антон не может понять, что Арсений в нём нашёл.       Сейчас ему девятнадцать лет, он плавно перетёк на второй курс, закрыв всю предыдущую сессию автоматами. Тогда же, в школе, он был просто кучей комплексов без планов на будущее, конкретных хобби и понимания себя в целом. Хоть парень всё ещё относится к себе скептично и критично, ума всё же хватает понять, что на тот момент он был не более чем запутавшимся подростком, который даже яичницу себе приготовить не мог, не говоря уже о какой-то там осознанности.              Антон закрывается в себе в попытках не воспринимать чужие слова так близко к сердцу. Он пытается отвлечься от своих мыслей, взамен становясь активным студентом. Именно поэтому ещё в предыдущем семестре вступает в студсовет, откликается на все просьбы деканата и зарабатывает себе звание «прилежного и покладистого». Ищет себя, пытается удариться в чтение, спорт или банальное рисование, но понимает, что это совершенно не его, а на очередном мероприятии знакомится с Димкой Позовым. Видимо, все хорошие события в его жизни связанны с этим именем.              С Журавлёвым, к слову, он поддерживает связь, но общаются они намного реже, поскольку тот остался в Питере, а сейчас обзавёлся и девушкой с работой. В общем, все обременены взрослыми делами, все всё понимают и друг на друга не обижаются, но периодически Антону становится одиноко без когда-то лучшего друга. Нет, у него много знакомых на факультете, но никому из них он так и не осмелился рассказать про свои отношения. Это сковывает.              Позов оканчивает магистратуру, а параллельно ведёт команду КВН их университета, куда почти сразу утягивает и Антона. Они быстро находят общий язык, сходятся в юморе, а потом и во взглядах на жизнь. Дима открывает парню совершенно другой мир – мир сценок, постановок, заурядных и довольно неожиданных шуток, постоянных репетиций и прогонов материала. Он так сильно погружается во всю эту тему, что учёба постепенно отходит на второй план, а сам Шастун слетает со стипендии, что в последствии не сильно его печалит.              Дома появляется уже не так часто, но оправдываться и не приходится – дел и правда по горло, а это даже не специально. По крайней мере, сам Антон так себя убеждает. Он решил – чтобы окончательно не загнуться, нужно включить в себе такого же эгоиста, как и Арсений, а топить неуверенность в себе, гнев и другие негативные эмоции легче всего оказалось в юморе и свете прожекторов.              Теперь у него не было сил натягивать на себя улыбку дома. Под глазами залегли тени, подкрепляемые энергетиками с кофе, и плевать, что потом уснуть полночи не может от ёбнувшего давления. Главное просто в нужный момент уйти в общую комнату и свернуться уже там на диване, а потом проснуться, укутанным в плед. Приятно.              Арсения он всё ещё любил. И складывалось впечатление, что, чем больше мужчина отталкивал его, тем сильнее были чувства. Теперь же Антон ощущал себя наблюдателем. Он любил, желал и тлел, а перед ним выставили прочную ограду, которую он не смел, да и не всегда уже хотел пересекать. Ему было достаточно одного присутствия. Мужчину он старался лишний раз не трогать.              Арсений же наблюдал в ответ за всеми изменениями в поведении и внешнем виде парня спокойно. Если его и беспокоило что-то, он никак это не выражал, а когда накатывала нежность, мог подойти и ласково погладить по растрёпанным волосам. Антону казалось, что перемены пошли ему на пользу, но иногда это пугало. Порой парню казалось, что в моменты его наибольшего упадка и усталости Арсений смотрит на него с особым наслаждением и завороженностью, но поворачиваясь, он натыкался лишь на нейтральное умиротворённое лицо. Ему хотелось верить, что это паранойя.       

***

      Среда, конец октября. Возвращаясь домой, Антон не ожидал от вечера ничего, но понял, что что-то всё же будет, и понял это ещё в прихожей. Несколько раз притопывая на маленьком коврике перед входной дверью, чтобы струсить наконец снег, прилипший к подошвам и так внезапно пришедший вместе с резким похолоданием, заметил в углу незнакомую пару зимних кроссовок. Напрягся, но по истине насторожился, когда заметил чьё-то чёрное и довольно объёмное пальто на вешалке в шкафу. Специально проверил – пальто Арсения висит за другой дверкой. Не перепутал ничего.              Пройдя дальше по коридору, замер, наконец замечая довольно тихие голоса в гостиной, после чего проскользнул за дверь и удивился повисшему в воздухе запаху травки. Антон, побывав на нескольких университетских – неофициальных – тусовках, знает, что его тяжело с чем-то спутать, хоть сам ни разу и не пробовал. Но вот в их квартире он подобного ещё не замечал, не говоря уже о том, что Арсений не смахивал на любителя подобного рода отдыха.              Арсений развалился на диване, а с другого края так же вальяжно восседал какой-то мужчина. Одет опрятно, но больше про него парень ничего не мог сказать или понять. Оба держали между пальцев дымящиеся самокрутки. Было видно, что находятся они в дружеских отношениях, но кто это, мальчишка всё никак не мог истолковать. Да и сам факт того, что Арсений привёл какого-то знакомого, вызывал неподдельное удивление. Странный выбор времени для знакомства с друзьями – на втором-то году отношений.              — О, Антон, — встрепенулся в моменте мужчина, а у парня мандраж прошёлся по телу от помутнённого взгляда, — ходишь, как мышка, я даже не услышал, как ты вернулся. Иди сюда, — кивнул зазывающе, а после и вовсе усадил к себе на колени, хотя пространства было более чем достаточно. — Это Саша, мой знакомый, — представил он наконец незнакомца, который лишь приподнял руку в приветственном жесте, в очередной раз затягиваясь. — Саша, это Антон, мой... — Арсений запнулся, разглядывая парня каким-то диким возбуждённым взглядом и не зная, какое существительное лучше подобрать.              — Твой малыш? — снисходительно помогает этот некий Александр, вызывая у Антона неприятное липкое ощущение, но Арсений лишь рассмеялся, оставляя в районе шеи несколько тёплых выдохов.              — Да, — откидывается на мягкую спинку, — для тебя – мой малыш. Ну же, Антош, поздоровайся, — говорит мужчина, поглаживая худощавое бедро сквозь слой джинсы. — Или мне тебя учить разговаривать? — добавляет уже тише, но парень понимает, что того всё равно прекрасно слышно. Опускает взгляд, а лицо опаляет таким неприятным стыдом. Вымучивает из себя скомканное «Привет» и снова замолкает.              — Да он у тебя ещё и застенчивый, — присвистывает Саша.              — Это так кажется, — Антон боится, что дальше пойдут примеры из их постели или унизительные сравнения, но на деле Арсений начинает говорить про его выступления, попытки в стендап и студенческую жизнь.              Становится легче, как и поддерживать завязавшийся диалог. В основном просто отвечает на вопросы, вспоминая забавные истории с репетиций или пар, слегка жалуется на наиболее причудливых преподавателей. По неуместным и порой чрезмерно громким смешкам понимает, что курят сативу или микс, а через несколько минут Арсений приставляет к его губам блант и не убирает его, несмотря на сомнение в зелёных глазах.              — Ну же, — подталкивает он, говоря потом что-то про присутствие рядом взрослых и усмехаясь.              Эффект приходит не сразу, да и Антон затянулся не сильно, почти мигом закашливаясь, но пробуя снова, невзирая на стыд от неудачной первой попытки. И правда расслабляет, хотя парню кажется, что всё, о чём он может думать, это манера Саши поправлять причёску. Со временем возвращается к диалогу, уже более раскрепощённо поднимая какие-то темы и удивляясь собственной задорности. Арсений постоянно ёрзает под ним, и хочется уже развернуться и шикнуть на него, как тут замечает твёрдую выпуклость, которая упирается ему прямо в ягодицу.              Осознание приносит и свою волну возбуждения. Она накатывает хоть и неожиданно, но естественно. Арсений поднимает на него свой поплывший взгляд, а радужки его голубых глаз с каждой секундой становятся всё меньше и меньше, уступая место бездонному зрачку. Антон понимает, что Арсений тоже понял его замешательство, поэтому действует резче, почти в открытую потираясь своей промежностью. Его руки заползают под тёплое худи, оглаживая бока и бледную кожу живота. Парень теряется от такого напора, в моменте вспоминая про Сашу, который молча наблюдал за разыгравшейся перед ним сценой. К ужасу Антона, мужчина не проронил ни слова не потому, что отключился в галлюциногенном сне, – его рука сжимает себя в паху, размеренно двигаясь по всей длине.              Арсений стонет в очередном толчке, стаскивая кофту с застывшего в страхе мальчишки. По телу бегут мурашки от прохлады в комнате, а соски твердеют, и он понимает, что на него смотрят чужие, карие, глаза. Хочет возмутиться, но его тут же опрокидывают на живот в центр дивана и накрывают собой. Парень чувствует знакомые поцелуи в шею, и немного расслабляется, хотя кончиками волос касается другого мужчины. Мужчины, который продолжает трогать себя, пока Арсений растягивает его, Антона, торопясь, но в этой спешке не забывая остановиться на простате и совсем легко погладить её средним пальцем. Мужчины, который расстёгивает ремень и достаёт свой член из штанов, пока Арсений входит в мальчишку резко, заставляя выгнуться и, не сдерживаясь, стонать.              Ощущения перемешались, кислорода между сиденьем и спинкой дивана недостаточно, а периодические поглаживания члена в купе с непрерывными толчками возбуждали и без того одурманенное сознание. Заполненность внутри была такой правильной и необходимой, заставляла поскуливать, когда Арсений входил особенно глубоко, и поверхностно дышать от скованности собственных движений. В какой-то момент мужчина приподнимает его за волосы и толкает вперёд, не покидая, а лишь ещё больше растрахивая задний проход.              Антон без какой-либо опоры заваливается головой на чужое бедро и заходится в резкой панике, не понимая, что происходит. Хочет развернуться, но Арсений только сильнее давит на затылок, не позволяя этого сделать.              — Давай, Антош, — замирает внутри, оглаживая ягодицу, — поработай ртом.              После этих слов что-то внутри него обрывается, а пелена непролитых слёз застилает взгляд. Глаза сразу же начинают печь – в слезах адреналин, который ещё больше раздражает нежную оболочку. К его губам жмётся тёплая головка, мокрая на щёлке от смазки, а подбородок призывно поглаживают. Парень приоткрывает рот, и в него тут же толкаются, а Арсений позади него отзывается стоном.              — Можешь быть резче, ему нравится отсасывать, — ложь.              Антон мычит, но его не слушают, входя почти до упора и заставляя подавиться. Смотрит вверх и начинает плакать от чужого возбуждённого взгляда, пока его имеют с двух сторон. Чужой член во рту ощущается странно. У него, кроме Арсения, никого и не было, поэтому приспособиться к другой длине и толщине сложно – парень постоянно всхлипывает, задыхается и давится – но, видимо, стенки его горла сокращаются достаточно приятно, потому что сверху раздаются лишь удовлетворённые вздохи.              — Боже, малыш, как же ты смотришься, — наклоняется к нему Арсений, не останавливаясь в своих движениях. Он хватает мальчишку за волосы и давит, не даёт оторваться или отпрянуть, а тот кашляет в себя, булькая слюной на члене, пока его парень в последний раз толкается, кончая внутрь.              Сашу это только распаляет – двигается резче, запуская одну руку в мягкие вьющиеся волосы, а другой оглаживая растянутые вокруг основания губы. Гладит скулу и будто специально заглядывает в красные глаза, а потом выходит и трётся мокрым, обслюнявленным членом о тёплые щёки, нос, подбородок. Наслаждается видом запыхавшегося и заплаканного мальчишки и возвращается в тепло гладких стенок, погружая вместе со стволом и большой палец, оттягивая его в сторону.              Арсений наблюдал со стороны, успев заправить себя назад в спортивки, но в какой-то момент тянет Антона на себя, заставляя откинуться на собственное плечо. Окидывает взглядом блестящее от пота тело, останавливаясь на налитом органе.              — Саш, можешь потрогать его, — говорит Арсений, добавляя после этого несколько «Тих-тих», душа в парне очередное сопротивление.              Целует мальчишку, ощущая вперемешку с естественной смазкой вкус слёз, что непрекращающимся ручьём текли по такому красивому лицу. Глотает мычание, когда чужая рука всё же принимается ласкать раскрасневшийся член его парня. Антон зажмуривается и скулит в отчаянии, понимая, что он близко. Родные руки проходятся по косым мышцам живота, пока головку трут и гладят, а вскоре и сжимают, додрачивая, когда из неё вырывается несколько брызгов густой спермы. В голове пусто всего пару секунд – потом его отталкивают в сторону Саши.              — Можешь войти в него, но только на головку. И внутрь не кончай, — спокойно заключает Арсений, откидываясь на диван и наблюдая за непониманием в глазах Антона, который, впрочем, поджимает дрожащие губы и молчит, сталкиваясь с холодом во взгляде напротив.              Парень сидит, наклонённый, в прострации, пока в его растянутый и опухший, мокрый и перепачканный спермой сфинктер погружается набухшая и горячая головка. Не видит – чувствует, как позади него двигают рукой по оставшейся длине, а сам хочет повеситься на такой привлекательной сейчас люстре. Постепенно по его телу расходится неконтролируемая дрожь. За глазами поселяется тяжесть будущего срыва. Антон вскрикивает, почти падая, когда член полностью в него входит, но успевает схватиться за тёмно-зелёную оббивку. А потом чувствует внутри себя тепло чужого оргазма.              Это конечная. Заваливается вперёд, сразу же скручиваясь в позе эмбриона, обнимая свои колени и рыдая. Не чувствует ничего, помимо липкости, мерзости к самому себе и всепоглощающей боли. Не замечает возрастающей ругани – всё в его голове смешивается в один белый шум. Воет, кусая предплечье, и не обращает внимания на металлический вкус во рту. Заходится во всхлипах, а от собственных мыслей, в которых произошедшие события прокручиваются десятки раз в минуту, плачет только сильнее.              Не знает, сколько времени так лежит, но губы уже болят, как и щёки с уголками глаз. В какой-то момент понимает, что фоновая перепалка прекратилась, а в квартире стало слишком тихо. Хочет подняться и проверить, ушёл ли Арсений, но тёплые руки удерживают его на месте своими поглаживаниями. Не ушёл. Легче почему-то не стало.              — Ты его больше не увидишь, — говорит тихо и осторожно, будто пытается не спугнуть. Парень не уверен, есть ли в этом тоне сожаление, но всё равно хватается за чужую кисть.              — За что ты так со мной? — голос почти полностью пропал, горло саднит. Утыкается пустым взглядом в диванную подушку. Уже не всхлипывает, но слёзы продолжают течь.              Антон чувствует себя разбито.

***

      Арсений возвращается домой ближе к восьми вечера, сжимая и разжимая красные от холода пальцы в попытке согреть их. В носу влажно, а кожу покалывает от такого резкого перепада температур – знает, тёплая вода покажется кипятком, когда зайдёт в ванную. Разматывает вязаный шарф, после чего методично стягивает с себя всю уличную одежду и облачается в домашнее, не забыв до этого вымыть руки. Действительно жжётся.              Тихую новогоднюю мелодию и какое-то копошение с редкими матерными нашёптываниями заприметил ещё с порога, поэтому на кухню почти что крадётся, стараясь не сильно шуметь и не привлекать к себе внимание. Антон стоит к нему спиной, опираясь одной согнутой ногой на другую. Мается с растопленным с горем пополам шоколадом, постоянно поправляя свою отросшую чёлку. Чертыхается, закатывая рукав свитера, – наверное, пришёл после университета и сразу встал к плите.              В этом году у парня проснулось новогоднее настроение. Или же он выдавливает его из себя, чтобы окончательно не загнуться. Арсений не уверен, но это уже и не имеет значения. В какой-то момент тикток начал активно подкидывать Антону лёгкие в приготовлении идеи вроде как вкусных сладостей, а сегодня пришло время испробовать эти рецепты, хотя выходило местами скверно. Чтоб его, ваши эти навыки готовки – не выходит оно быстро, да ещё и правильно. Красный свитер спереди перепачкался мукой, по всей столешнице накрошены вафельные стружки, раскиданы грязные ложки с пакетами, а в углу ютятся перепачканные пиалы и тарелки. Тем не менее мужчина оценочно окидывает взглядом уже готовый и оттого отставленный на стол противень печенья, покрытого то ли глазурью то ли шоколадом. Видно, что работал далеко не профессионал, но подтёки на шарфике и шляпке снеговика кажутся милыми, как и его кривоватая улыбка. Арсений знает, что съест всё, что предложит мальчишка, не глядя на качество. Подходит тихо и, убедившись, что в руках нет колющих и режущих предметов, обнимает.              Антон секундно вздрагивает, но удивления в нём как такого нет – видимо, слышал грохот входной двери. Почти сразу расслабляется и слегка оседает в чужих руках, откидывая голову на подставленное плечо. Смотрит так грустно-грустно, хотя на губах играет ленивая улыбка. Арсению кажется, что из Антона испарилось всё счастье.              — Хоть бы фартук надел, — несерьёзно журит он, пытаясь обтрусить ткань, на что парень только крепче стискивает его руки и фыркает. Смотрит, как кот, но кот этот смотрит на хозяина – моргает медленно и заторможенно.              Мужчина улыбается. В такие моменты Шастун снова становится похожим на самого себя – на дне пустых в последнее время глаз зарождается тусклый блеск. И хоть ему не суждено полноценно сформироваться, а через пару минут от него и следа не останется, это радует.       Антон будто впал в сон, который накладывает на все эмоции пелену безразличия.              Уже лёжа в кровати, Арсений перебирает тонкие пальцы, сплетая их со своими собственными в темноте. Гладит костяшки, где кожа ещё не успела покрыться морщинами – всё ещё впереди. Гладит ухоженные ногти. Гладит нагой безымянный палец. Целует бледную кисть и заглядывает в уставшие глаза, в которых отражается тусклый свет включённого в гостиной торшера. Больше в них разглядеть ничего не удаётся.              Прокручивает в голове то, как сворачивали всю сегодняшнюю готовку, и то, как пробовали получившиеся десерты. Возможно, они не дотягивали до магазинных, но они были свои. А ещё Арсений никогда не видел такого количества выпечки в виде снеговика – единственная новогодняя формочка, которую откопал у них дома Антон.              Убираться было тоже весело, хоть и отняло это добрые полтора часа. В какой-то момент мужчине удалось утянуть Антона в глупый танец и некое баловство. Незатейливые атмосферные мелодии наконец сменились чем-то более личным, узнаваемым и значимым. Антон много мягко улыбался, забывался в моменте и порой смеялся в своей особенной высокой манере от движений или кинутых обрывочных фраз Арсения, который созерцал. Смотрел и любовался.              Вспоминает тихую радость парня, когда вручил ему довольно ранний подарок на новый год. Два билета в Прагу на двадцать первое декабря лежали теперь на прикроватной тумбе со стороны Шастуна и ждали своего часа. Хотелось застать и отпраздновать католическое Рождество в Европе, поэтому выбор пал на Чехию, где ярмарки будут проводиться не впритык к их приезду, а до первых чисел января.              Антон был удивлён и даже сейчас, стоя на набережной Влатвы и разглядывая Карлов мост, не мог поверить во всё происходящее. Ещё тогда, на начале месяца, впервые разглядывая полученные билеты, сердце затопило теплом. Было приятно, а в моменте стало неважно, что после возвращения Арсений уедет на неделю к семье. Главное, что морозный воздух Праги встретил и не отпускал их.              За эти несколько дней они успели сходить на ярмарки Староместской и Вацлавской площадей, поскольку те считаются основными и наиболее масштабными со всеми своими выставленными домиками для продажи сувениров, украшений, еды и напитков. Установленные на время праздников аттракционы завлекали выкриками людей, в воздухе витал гул, а ёлки переливались золотистыми игрушками и гирляндами. Гуляли старыми улицами, самостоятельно исследуя местность и оставляя после себя две высокие тени. Попробовали пражские трдельники, а ещё купили клубнику в молочном шоколаде и карамелизированные яблоки за завышенной ценой. Цены тут в принципе кусались.              Сейчас же Антон ждал Арсения, пока тот отошёл купить им очередную порцию глинтвейна в ближайшем кафе, и разглядывал многочисленные бронзовые скульптуры святых. Аккуратные дома с их выделяющимися коричневыми крышами прятались в ночи, а вода отбивала свет уличных фонарей. Снег маленькими хлопьями вился вокруг парня, но ветра не было. Пришло истинное умиротворение. Он забылся во времени.              — Держи, — говорит подоспевший Арсений, держа стаканчик за дополнительный слой картона. Глаза отчего-то отводит – глубоко в них виднеется вина, а сам он выглядит вымотанным. Грустная улыбка ему не к лицу.              — Что-то случилось? — интересуется осторожно, перенимая напиток, а в ответ ему пару раз отрицательно машут головой.              Антон списывает всё на усталость. По крайней мере, хочет это сделать. В Праге они проведут ещё два долгих дня, которые истекут быстрее, чем того хотелось бы. Сейчас же мужчина приобнимает его, вглядываясь в ночной город и отблески на водной глади. Вокруг них клубится пар от глинтвейна и дыхания, позади слышно восклицания на иностранном языке, а Антон так и не узнает, что кольцу, которое Арсений носил с собой последние несколько месяцев в ожидании подходящего момента, было суждено утонуть в реке. Возможно, позже.              Рука крепче прижимает к себе за талию.