Цена правды. Дело о молчании

ГЛАВА ПЕРВАЯ; ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Кабинет директора не впечатляет ни одного из присутствующих своим унынием и тихим тиканьем настенных часов. Место, которого так сторонились все старшеклассники, выжимая из себя абсолютную безупречность поведения — лишь бы не оказаться здесь — на самом деле не представляло собой ничего большего, чем просто комнату с искусственно нагнетённой аурой страха. Енджун помнил это помещение ещё со дня, когда оказался здесь с документами о переводе. Больше он сюда не возвращался, но что можно было сказать наверняка: с того момента кабинет не изменился ни на йоту. Все те же фотографии на стене, та же мебель и такой же тяжёлый взгляд мужчины немолодых лет из-под густых, уже поседевших — то ли от стресса, то ли от возраста — бровей. Директор Файзер выглядел зловеще, оглядывая их с Субином с головы до ног, словно судья, изучающий обвиняемых перед вынесением приговора. На данный момент положение с «обвиняемыми» у них с Субином было примерно равным. В глазах директора промелькнула искра разочарования, которую тот даже не пытался скрыть, напротив, демонстрируя её всем своим видом как можно красноречивее. Это был один из его излюбленных методов — вызвать в провинившихся стыд, словно у кого-то в этой школе это чувство ещё сохранилось. — Субин, — названный поднял глаза, всматриваясь в лицо директора без тени сожаления или раскаяния в своём поступке, о котором сейчас, Енджун уверен, услышит в полной мере. — Ты приехал по обмену из корейской школы. Твои академические результаты поразили меня, но твоё поведение уже спроецировало тебя в крайне невыгодном свете, и, признаться честно, я огорчён. Сейчас школа переживает тяжёлые времена… — Он сделал короткую, многозначительную паузу, оглядывая учеников в тщетной надежде, что те прочтут между строк, о каких именно «тяжёлых временах» идёт речь. И о том, кто поднял шумиху, которую он так отчаянно пытается замять, избегая новых сплетен. — Я не позволю насилию процветать дальше. Его слова звучали серьёзно, но смысл их был абсурден. Насилие уже не просто процветало — смерть Мартина была его крайней точкой. А Субин не совершил ничего настолько криминального по отношению к взрослому парню, которого по телосложению даже не превосходил. Но, конечно, Джеймс не приехал в Америку по обмену. Он родился здесь. Он не был чужим. Енджун поднял глаза в ожидании продолжения, заранее не надеясь услышать что-либо разумное. Лишь пустые, напыщенные фразы, с трудом выдаваемые за поучительную лекцию. — Я хочу сказать, что не могу просто проигнорировать подобный инцидент. И так как вы оба, — он ткнул в их сторону пальцем, — к нему причастны, считаю, что вы заслужили наказание в виде недельных отработок после занятий. — Неделю? — Енджун не выдержал натянутой абсурдности ситуации. Других наказывали на день, максимум на три, и то лишь за откровенное хулиганство, вандализм, жестокую драку или травлю. А им с Субином предстояло отдуваться целую неделю за несостоявшийся удар и, в определённой мере, каверзные вопросы? — За что? Самозащита теперь приравнивается к чему-то более опасному, чем доведение до самоубийства? Кажется, Николос отбыл дополнительные занятия всего три дня, после чего получил свободу под предлогом искреннего раскаяния? Николос. Парня отчислили всего неделю назад. Среди учеников постоянно циркулировали жалобы на него, в которых чётко прослеживалась его склонность к жестокости и откровенно деструктивному поведению. Год назад ученик первого класса старшей школы покончил с собой. Все твердили о причастности Николоса, но прямой вины доказать не удалось. Он отбыл наказание в виде трёх дней отработок, а на следующий уже расхаживал по коридорам — так же, как и его жертвы — обычные ученики. — Самозащита, — громко, отчеканивая каждый слог, повторил директор, — не должна проявляться в школе, особенно в форме насилия! — Он старательно проигнорировал упоминание о Николосе. — Я даже слушать не хочу ваши оправдания. Если неделя вас не устраивает, будет две. Ясно? — Но… — Добавить третью? Енджун умолк. Хоть его диагноз и делал реакции непредсказуемыми, в нём никогда не пробуждалось искреннего желания причинить кому-либо вред или физическую боль. Он слышал, что в жизни бывают моменты, когда твой разум становится пешкой в игре среди ферзей, когда твоё состояние зависит от кого-то, обладающего большей властью и преимуществом. В такие мгновения тело сковывает безысходность, а голос слабеет. В груди зарождается твёрдое, ядовитое чувство «несправедливости», с которым отчаянно хочется бороться, но на это не хватает сил — ни внешних, ни внутренних. Иначе говоря — ты молчишь, потому что система сильнее. Потому что тебе велено молчать. Потому что ты ничего не изменишь. — Хорошо. — Вот и отлично. Можете идти. Сегодня первый день, не опаздывайте. Спортзал сам себя не почистит. | Кажется, теперь Енджун точно знал ответ на вопрос: «Почему ты ненавидишь Америку?». Не то чтобы он сознательно размышлял об этом, отдирая с брезгливой гримасой засохшие куски жвачки из-под скамейки. В тот момент его едва ли волновало что-то, кроме омерзения. Но стоило вспомнить слова директора, как в груди что-то болезненно и настойчиво сжималось от осознания их истинного положения в этом мире. В этой стране. Он не мог возразить или перечить. По правде говоря, он вообще ничего не мог: лишь злиться и нарочно царапать скамейки маленькой железной лопаткой. Откинув мусор в общую с Субином корзину, он заметил, как тот сосредоточенно, почти медитативно, вымывает трибуны тряпкой. Было очевидно, что в его сознании вновь разворачивается целая революция, известная лишь ему одному. Этот вид Субина вызвал у Енджуна непроизвольную улыбку. Парень, всегда казавшийся ему брутальным и кинематографично продуманным, теперь напоминал послушного ребёнка, стоящего в углу и не смеющего отклеить обои. — Теперь ты понимаешь, куда попал? — Субин моргнул, пытаясь осознать вопрос, затем обернулся с тряпкой в руках, словно надеясь увидеть смысл в самом Енджуне. По всей видимости, не нашёл. — Я вроде бы всегда знал, что нахожусь в школе? — Он нахмурился, не до конца понимая, к чему клонит собеседник. — Я говорю о дискриминации. Джеймс — зачинщик, но наказали нас: жертву и защитника. Ты не думал, почему? — Само собой. Потому что я чуть не сломал ему шею, а ты стал свидетелем, который не доложил о случившемся. — Субин, очнись! Если бы на нашем месте оказались другие ученики с европейской внешностью, поверь, исход был бы иным, — Енджун отшвырнул лопатку в сторону, не справляясь с накопившимися эмоциями. Субин проводил взглядом упавший инструмент, затем вернул его к парню, явно находившемуся на грани. — Это несправедливо. Они не должны быть настолько некомпетентными и узколобыми. Почему они все такие… тупые? — Справедливость — это придуманное либералами понятие, которое вставляют везде без осмысления. Как ты думаешь, если бы она существовала, директор позволил бы случиться убийству в школе? Которое, вероятнее всего, совершил наш ровесник. Ты рассматриваешь несправедливость только по отношению к себе, но, поверь, здесь её в избытке и по отношению к другим. — Ты поэтому хочешь найти преступника? Чтобы восстановить справедливость? Субин крайне удивился этому заявлению. Его глаза с холодным подозрением скользнули по Енджуну, а затем из его губ вырвался короткий, сухой смешок. — Что? — он усмехнулся ещё раз. — Да наплевать мне на эту справедливость. И поимка преступника — совсем не моя цель. Теперь настала очередь удивляться Енджуну. Он отодвинул корзину и присел ближе к Субину, ожидая продолжения. — Я просто хочу узнать, кто он. Его мотив, тип преступления, степень жестокости. Мне нравится знать правду и разгадывать загадки — больше ничего. Меня не волнует ни Мартин, ни придуманная кем-то справедливость. Мною движет забава. Только она. Субин пожал плечами и вновь принялся водить тряпкой по скамье. Контраст между Субином с крыши и тем, что только что прозвучало, был разительным. Его слова оказались прямой противоположностью убеждениям Енджуна и породили больше вопросов, чем дали ответов на старые. То, что Чхве — загадка, было ясно с самого начала, но с каждым разом он удивлял всё сильнее. Видимо, в этом и таилось его преимущество. Субин не позволял другим понять себя, возводя вокруг такие стены, что никто не мог ни обойти их, ни сломать. Более того, он бы даже не подпустил никого к этим стенам, оберегая сам их периметр. Граница для границ. | Зеленоватый свет аварийных ламп озарял пустой коридор. Шкафчики ядовито-красного цвета выглядели обшарпанными: краска облупилась, некоторые были вмятины. В воздухе висел едкий запах хлорки, а пол неестественно блестел от недавней уборки. Енджун изо всех сил старался концентрироваться именно на этом. Психиатр советовал ему обращать внимание на общую картину, а не только на раздражающие детали. Например, на скрежет мела по доске в кабинете слева. На то, с каким звуком падает ручка, на монотонный голос учителя, кашель, шёпот. Всё это медленно накручивало его нервы, как трос, и он знал, что скоро они не выдержат. Единственное решение — убежать и спрятаться. Но так он не будет казаться нормальным. Нормальные не зажимают уши и не сбегают. А Енджун отчаянно пытался быть нормальным. — Ты меня ждал? — Субин наконец вышел из раздевалки, куда удалился, заявив, что переоденется после уборки. Енджун не хотел идти один. На самом деле, он хотел идти именно с Субином. — Мы же соседи. Мне показалось логичнее пойти вместе. Почему ты не сказал «вдвоём», Енджун? Почему именно «вместе»? — Напрасно, — его ответ заставил пальцы непроизвольно сжаться. — Я планировал осмотреть школу, прежде чем отправиться домой. — Я не тороплюсь, — Енджун выпалил это быстрее, чем осознал смысл слов. Запах хлорки почему-то стал ещё острее. — Тогда покажи мне школу. Самые укромные места. Напряжение спало вместе с резким запахом, кружившим голову. Теперь Енджуну стало спокойнее. Нервозности не осталось места в его голове. Это пространство было занято Субином. Что ему показать? «Укромные места» в понимании Субина — это те, где можно спрятаться после преступления? Или где можно укрыться от всех после тяжёлого дня? Енджун понятия не имел о первом, но то, куда он сам сбегал в поисках уединения, мог продемонстрировать. Их шаги эхом раздавались в пустом пространстве. Енджун вслушивался в них, убеждаясь, что Субин следует прямо за ним, будто опасаясь, что тот внезапно свернёт и оставит его одного. Подобного унижения он бы точно не пережил. Место, к которому они направлялись, сложно было назвать тайным или личным. Скорее, оно просто осталось незамеченным другими учениками, занятыми столовой и нерабочим туалетом. А Енджуну нужно было скрыться от любопытных, полных злобы глаз. Так он и обнаружил этот закоулок под лестницей, где изначально казалось, что упираешься в глухую стену. — Что это? — Субин окинул место оценивающим, подозрительным взглядом, но не стал медлить, проходя внутрь. Для этого всего лишь надо было повернуться боком, аккуратно просовываясь в пространство. Он осторожно провёл ладонью по грубому бетону, явно холодному, но руку не убрал. Продолжал водить по неровной поверхности, хмурясь и всматриваясь в пустоту крошечного помещения. — Это единственный укромный уголок, который я знаю. Здесь можно посидеть в одиночестве или поесть, если не хочешь, чтобы рядом кто-то был, — Енджун искренне делился с ним всем, что делал здесь, не задумываясь о том, насколько жалким это может выглядеть. Сейчас ему отчаянно нужно было открыться. — И как часто ты здесь бываешь? — Енджун не торопился с ответом, лишь переминался с ноги на ногу, слегка покачиваясь. — Понятно. Субин не давил. Он уже всё понял сам. Эта его черта одновременно удивляла и подкупала. Ему не нужны были слова, чтобы понять. Ему не нужны были права, чтобы делать выводы. Он просто действовал, исходя из того, что ощущал. А ощущал он, должно быть, очень многое. Енджун был уверен: порой Субин и сам поражался своим возможностям, но ничего не мог с этим поделать. В этом они были похожи. | Луна, скрываемая тучами, наконец смогла озарить город своим призрачным светом, пробиваясь через тонкие шторы на окнах в комнаты мирно спящих граждан. Енджун почти входил в их число. Только грудь его вздымалась сильнее, чем у любого другого спящего человека — он жадно, судорожно хватал кислород как последний путь к жизни, а тело сотрясала мелкая дрожь, то и дело вздрагивая в коротких спазмах. Волосы прилипли ко лбу, полностью покрытому испариной, а губы шевелились в безумном, бессвязном шёпоте, иногда прерываемом тяжёлым, сиплым пыхтением. Кошмар длился несколько часов. Енджун проснулся с округлившимися от ужаса глазами, ощущая барабанную дробь собственного сердца где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, судорожно сжимающих влажную от пота простыню. Страх всё ещё обволакивал липкой паутиной, не желая отпускать. Не выдержав удушливого жара, он рывком распахнул окно, жадно втягивая в лёгкие прохладный ночной воздух. Свет в комнате Субина был погашен, дом, казалось, погружён в абсолютную тишину, но сквозь ночную мглу до слуха Енджуна долетал приглушённый голос и ещё что-то, напоминающее неразборчивый шум телевизора. Он ещё некоторое время всматривался в тёмный фасад, затем принял решение: нужно проветрить не только лёгкие, но и голову. Прогулка — единственное лекарство от бессвязных, тягучих кошмарных образов, всё ещё роящихся в сознании. Приподняв оконную раму до упора, он просунул тело наружу, затем осторожно опустил створку обратно, предусмотрительно оставив щель — лазейку для возвращения. Ступил на крышу гаража, сделал несколько шагов к краю, но не успел дойти и до середины, как нога предательски провалилась сквозь дряхлую, ненадёжную поверхность. В приступе рефлекторного страха Енджун рывком высвободил конечность, неудачно подвернул её, рухнув лицом вниз, чудом остановившись у самого края. Решив, что лимит ночных приключений на сегодня исчерпан, он попытался подняться, но стоило опереться ладонями, в попытке приподняться, о край, как те предательски соскользнули, увлекая за собой всё остальное тело. Он приземлился на соседский газон с грохотом, способным разбудить мёртвого. Зажав ушибленный локоть ладонью другой руки и прикрыв один глаз от ноющей боли, разлившейся по всему телу, Енджун попытался оценить масштабы разрушений. Однако вздрогнул от ужаса, когда услышал, как распахнулась дверь чужого дома, и из неё пулей вылетел Субин — с таким видом, будто ожидал чего-то гораздо более катастрофичного, чем просто соседа, распластанного на газоне. Но стоило ему разглядеть в полумраке потрёпанного, перепачканного Енджуна, как нервное напряжение мгновенно схлынуло с лица, сменившись неподдельным удивлением. — Ты чего? — Субин нахмурился своей привычной, въевшейся в черты манерой и направился к нему. — Я упал. Вообще-то я просто… — Енджун не успел договорить: из распахнутой двери вслед за Субином вывалился подросток лет двенадцати, с опаской и лихорадочным любопытством разглядывая тёмный двор. — Нас бомбят, Субин? Началась война? Это немцы? — мальчишка вертел головой с бешеной скоростью, и Енджуну показалось, что если бы не наигранный страх, этот ребёнок уже наматывал бы круги по всему кварталу. — Это кто? О, это твой друг? Он пришёл в гости? Он зайдёт? Давай позовём его, пожалуйста! Субин не ответил ни на один из вопросов, так и не отведя взгляда от Енджуна. А тот в свою очередь смотрел куда угодно — на поникшие цветы, на трещины в асфальте, на собственную сбитую ладонь — только не в глаза однокласснику. И дело было вовсе не в привычной тревоге от чужого взгляда. Его душило густое, вязкое смущение. Он чувствовал себя непрошеным гостем, подглядывающим в щёлку чужой, запретной жизни. — Бомгю, заходи в дом, придурок… А это кто? — из недр дома показалась ещё одна фигура. Девочка, младше Субина, но старше того вихрастого мальчишки. — Ендже, идите в дом. Я скоро вернусь, — Субин даже не обернулся, продолжая изучать своего слегка потрёпанного соседа, всё ещё сиротливо сидящего на его лужайке. — Прогулка не удалась, — единственное, что Енджун сумел выдавить из себя, в полной мере осознав всю абсурдность, всю нелепость собственного положения: он, перепачканный землёй и росой, с окровавленным локтём и въевшимся в ладони занозы, сидит на траве перед домом Субина, а из-за спины Субина выглядывают двое детей, таращащихся на него с искренним любопытством. Но в отличие от школьных зевак: их любопытство было самым приятным. Субин молчал долгие две минуты. Затем протянул руку, помогая Енджуну подняться на ноги. На мгновение замер, поднял глаза к небу, о чем-то раздумывая, а затем вновь перевёл взгляд на лицо одноклассника. — Не хочешь зайти? — спросил он на корейском. Енджун готов был поклясться — стоило услышать родную речь, как мир вокруг посветлел в несколько раз, озаряя все вокруг, а на душе вдруг стало тепло и так по-родному уютно. — Хочу.