Лекарство от здоровья

Ньюман без эмоций дымит где-то в зале у фортепиано: кроме смотрителей никого. В это время они с Мэйсон виделись. Тоби Ньюман намеренно уходит вглубь библиотеки на весь вечер и в перерывах днем: она узнает новости издалека, через доктора Баллард, и равнодушно скитается еще пару дней, не зная, здесь ли Блэйк и Мэйсон вообще. — Он мёртв, — Кирсти шепчет тревожно и громко, — понимаешь? Кожа с этого человека, — она оглядывается, — я слышала, что они ходили в квартиру убийцы. — Кто "они", Кирсти? — полусухо. — Эрика и сержант, их могли тоже убить, — и к ней подкатывает тревога, а к Тоби осознание того, что она ведет себя как тупой подросток. — Все будет нормально, мы Эрику в обиду не дадим, — хмыкает, а сама не верит себе и сопротивляется. Она понимает, что ее может скосить болезнь уже в течение недели; что она узница и обычная девчонка, которая ничего не знает и ничего не может сделать, кроме как спрятать сиги подальше. «Я должна передать ей все, что нашла за это время» И Ньюман в открытую расспрашивает кого угодно, лишь бы найти Мэйсон. Ей это неприятно, особенно так напрямую, но времени нет. — Можем поговорить? — ловит у кабинета Флауэрса и застывает. Мэйсон кивает. — Но не здесь. Там где обычно. И через пятнадцать минут Ньюман ведет от фонтана дальше, вглубь сада: Эрика не знает это место: это чердак, в углу спутанный канат, ящики, одна из стен накрыта ветхой тканью. Перешагнув, Тоби выругивается на платье: — Оно вечно цепляется. Закрыв дверцу, Тоби протянула бутылку. — Что это? — Смертельный яд, — пялится на неё Ньюман, и Эрика медлит, не решаясь. — Боже, — она отпивает и садится на один из ящиков. Ставит бутылку на другой, где Эрика, и идёт к канату. Распутав, Ньюман открывает запертый ящик и достает из него папку с документами и переписанной информацией. — Извини, просто цвет, он, — оправдывается Эрика, — похоже на олеандр. Поднимается Ньюман и дергает угол губы в брезгливости. — Типа я тебя сейчас накачаю? Чтобы что? — Я, я не знаю, — теряется Мэйсон. Ньюман презрительно фыркает и швыряет документы на пол. — Здесь все что нарыла, но на всякий случай сожги. Вдруг отравлены. Мэйсон подвигает бумаги к себе и перебирает файл за файлом. Ньюман пьет у стены. — Это все, — неверяще открывает глаза, — этому культу уже десятки лет. Они накачивали наркотиками женщин, и, — она пробегает глазами по схемам Тоби и понимает, что все это время они обе пытались вскрыть правду. — И длительное воздействие олеандра вместе с другими веществами, — она не договаривает, и Тоби откачивается от стены: — Убивает нас, да. Вызывает кровотечение из носа, провоцирует слишком яркие сны, истощает иммунитет, провоцирует психические расстройства, — шаг из стороны в сторону, — и общие сновидения, я не разобралась наверняка, но, — здесь Эрика продолжает за неё: — Общие символы, их слова, книги, все как готовые образы в голову, — поднимается, — «мифы во время сна пациентов». Что это? — Знаешь, если каждый день видеть лисицу, в какой-то момент она тебе приснится. Я уверена, они что-то делают с нами, пока мы спим, — машет рукой в напряжении и лицо ее выражает неприязнь, — Флауэрс и твой папаша хорошо постарались, если Дельфы уже полвека работают. Видимо, это прозвучало хуже, чем Тоби ожидала. Эрика застыла, с бумагами в руках, и смотрела без укора, без недоверия. Она словно беззащитно спрашивала "за что ты так?", и Ньюман провела рукой по лицу: — Блять, ладно, прости. Мэйсон хмурится: — За что ты извиняешься? Ты ведь правда так думаешь. Она молчит. — Я не знаю, что отец за человек. Я даже не знаю, что я за человек, — она щурится, вспоминая Грин. «Это всегда была ты, Эрика» Щурится, не в силах отогнать. «Немного олеандра, и они сделают все, что ты скажешь. Они могут превратить тебя убийцу» Ей становится страшно. Ей становится страшно от мысли, что она убила своего отца. — Я любила его, потому что он был моим отцом. И я боюсь, что если я, — соль вдоль скул, — что если это была я все эти годы? Грин не просто так сказала это, он ведь всю жизнь включал мне эту лампу, и Флауэрс, и, и, — и спотыкается, и уже не держится, и Тоби ничего не придумывает, кроме как протянуть бутылку и пойти в другой угол. — Что, — рваный вдох на шум, — что ты там делаешь? Тоби возвращается в водолазке и джинсах. — Убийца ты или нет, одних эмоций мало. Нужно вернуться туда и включить все, что может напомнить тебе тот день, — Ньюман встает с тетрадкой и держит карандаш. — Остин Уинтори. Камин. Лампа, — неубедительно жмет плечами, не понимая, что должно произойти. — Значит звони своему сержанту и вези нас туда. — Нас? — убирает соль с глаз. Тоби берет бутылку и отпивает: — Ты же в говно, Эрика. Тебя одну в таком состоянии отпускать, — глоток, — нельзя. Уговорить доктора Баллард отпустить Ньюман: невозможно. Подкупить без смысла. Поведение Тоби было настолько отвратительным, что отпустили бы ее только в сопровождении конвоя. Но не в последнюю неделю. Она была образцовой. Эрика решила, что пора что-то делать. Она зовет доктора Баллард в сторону и сочувственно поднимает брови. — У неё шла кровь из носа, доктор Баллард. Я боюсь, что у Тоби, — Эрика тупит взгляд, — у нее мало времени. Она в Дельфах провела почти половину жизни, и я, — теперь смотрит на Баллард, — я хочу дать ей хоть что-то, прежде чем, — недавние слезы помогли повторить соль. Она отворачивается и берет вдох, и доктор Баллард вспоминает Эрику совсем маленькой: и вспоминает ровно такое же хрупкое, красивое лицо. — Я не могу отпустить ее больше, чем на три часа. С учетом дороги этого едва хватало, но Эрика была готова на любые условия. Сержант Блэйк держал ее в подозреваемых, а Флауэрс был очевидной опасностью. Единственным человеком, кто мог прояснить липкий туман в голове Эрики — это Тоби. Через сорок минут они останавливаются недалеко от старой квартиры Мэйсонов, где Эрика виделась с отцом. Ей не хочется, чтобы сержант знал об этом, так что они отпускают его и обещают вернуться через полтора часа. — Грин привела меня сюда. Если кого-то из нас убьют, это ты виновата, — Эрика нервно открывает дверь, пропуская Тоби вперед. Запах пыли и старой мебели бьет в нос. Паутина и страх. В памяти это место было совсем другим, но таким же пугающим. — Эта музыка? — Ньюман включает арию на телефоне, и Эрика с испугом выхватывает его, отключив: — Откуда она у тебя? — Спокойнее, Эрика. Ее даже Ханна знает, это блядский гимн Дельф, — кивает вперед, и Эрика успокаивается, включает музыку. Снова выключает и предлагает зажечь камин. Дров здесь не много, и Ньюман предлагает разломать стулья для камина: — Ты не против? — Просто зажги его. Вечереет. За окном мрак. От беспокойства Мэйсон сжимает плечи и локти. — У тебя есть что-нибудь, — начинает Тоби про выпить и тут же замолкает, увидев парализующий ужас Мэйсон. Ньюман пробует перенаправить: — Это вальс, Эрика. Три четверти, раз-два-три, раз-два-три, — и Тоби не уверена, ведь ее музыкальное образование не было системным, и всё-таки она пытается объяснить Эрике ритм. — Что это значит? — Мэйсон явно не здесь, но пытается отвечать. — Одна целая — это две четвертых, две четвертых это четыре восьмых, и так далее. Здесь же в каждой ноте, то есть между черточками, — Тоби путается, — бля, ну, короче этих четвертых только три. Это вальс. Вот слушай, — и она медленно вальсирует в воздухе, делая ударения, — раз-два-три, раз-два-три, слышишь? Делай хлопки. И Мэйсон вроде повторяет, но получается невнятно. Она слышит рассинхрон и Тоби ее поправляет: — Нет, ты стучишь четыре раза, слишком часто. Должно быть по три очереди. — Как в автомате? — Да, Эрика, как в автомате, — кивает с ухмылкой, — стреляй. И через пару минут и повторов пластинки у Мэйсон начинает получаться: она попадает в ритм и даже позволяет себе слабую улыбку, но застывает и сжимает руки. — Нет. Это, — машет головой и тупит взгляд, отступая, — нет, я не могу, это все одно и то же, тот самый вечер, это все, — она пятится к выходу, когда Ньюман подходит чуть ближе. — Это просто музыка, — Тоби берет ее за руку, как на вальс, но Мэйсон просто стоит, — ассоциация не вечная истина, это просто, просто фотография. Эрика начинает робкий шаг, застыв в холоде мыслей. Мрак отпускает по нотам: старое сопротивляется и держит в спицах позвоночник: но лед медленно теряется. — Неудачный снимок портит альбом, ну так сделай новый, — и впервые за все их знакомство голос Тоби звучит так мягко. Она прикрывает глаза и ведет их, не позволяя Эрике отвлекаться. — Всю жизнь эта музыка, — рваный вдох, — это мой отец. Мой отец, с которым нам весело, сейчас мы играем, и с которым, — Эрика сжимает чужое плечо от ужаса перед картинами прошлого, закрыла глаза в темноту, — который разрезанный лежит в нашей гостиной, — губы дрожат и дыхание треснуло: Ньюман ощутимее давит на чужие ребра и заставляет Эрику смотреть в глаза: — Какие это чувства, Эрика? — и лишь сейчас Мэйсон открывает глаза. — Вина. Страх. Глубокий ужас, запах крови, металла, жженного дерева, — и она в ужасе, что впервые в жизни произносит это вслух. Впервые за все эти годы: вслух. Глаза ее открыты и ужас видится слишком явственно. — Ты же знаешь, что не виновата, верно? — Но мне всё еще страшно. Они смотрят друг на друга несколько секунд, и Тоби медленно выдыхает, подняв брови: — Если представить, что этого воспоминания нет, и его тень не нависает над комнатой, какие это эмоции, Эрика? Мэйсон сосредотачивается и впадает в липкий ступор, отворачиваясь, сопротивляясь, и Ньюман низко произносит: — Смотри в глаза, Эрика. Всё внимание на меня. И Мэйсон с напряжением и застывшим ужасом смотрит на неё, ожидая привычной жалости, ожидая извинения за бестактность, ожидая абстрактного общего "все будет хорошо". Но Ньюман лишь смотрит и ждёт. Отделить музыку от чувств почти невозможно. Мэйсон неверяще машет головой, застрявшая между прошлым и музыкой, и все что она может, — это продолжать вести. Она путается и плохо вальсирует, и ей приходится слишком много следить за ногами, за музыкой: не за ассоциациями: за ритмом, за размером: чтобы снова не споткнуться. — В конце воспоминания всегда появляется женщина с пистолетом. Ее лицо скрыто, она в темной одежде. Но зачем она пришла с пистолетом, если уже разрезала его? — и Эрика не нуждается в ответе Тоби. — Она хотела закончить начатое. Или она пришла уже потом, или, — спотыкается, Ньюман не комментирует, не подает вида, когда чужие кеды давят ей ноги. — Прости, — шепчет Мэйсон, и впервые ее мысли отвлеклись от образа разрезанной плоти и железа, и впервые в эту музыку ее голову заполнила не густая и опустошающая: бесконечная: больная вина: ее заполняет легкий стыд, дискомфорт бросает огонь на уши. Она чувствует парфюм Ньюман, свежий и грубый, но не навязчивый, даже умудряется начать слышать звук их шагов и скрип половиц, легкую фальшь старого проигрывателя, и все о чем думает: лишь бы не споткнуться еще раз. Музыка начинается уже трижды, и Мэйсон клянется себе, что на четвертый не допустит ни одной осечки. — У меня сейчас голова закружится, — хмыкает Тоби, пытаясь отойти, но Эрика серьезна: — Нет. Мы должны ещё раз. И Ньюман недоверчиво щурится с полуулыбкой, но рук не отпускает и возвращается: и Мэйсон шепчет вслух: — Раз, два, три, — и дальше лишь шевелит губами, и в голове ее только парфюм и музыка, размер и скрип, и здесь нет отца, нет крови, нет ужаса, нет страха, — раз-два-три, — и она ведет даже слишком механически, и начинает слишком спешить, и Ньюман слегка давит на ребра и сжимает руку: — С движениями разобрались. Теперь будем работать над техникой. Твой партнер не пол, Эрика, хватит смотреть на него, — и эта издевка заставляет Мэйсон еще сильнее чувствовать неудобство. Пристальное внимание глаза в глаза, без адекватной возможности отвлечься, раздражало и смущало ее. — Или он выглядит лучше меня? Мэйсон рассеянно кивает: — Нет, нет, я просто, — и она решает замолкать, чем признаться, что в мельчайших деталях запомнила радужку Ньюман. Это всегда кажется глубоко личным: так точно видеть чьи-то глаза, спокойные, и смотреть в них так долго, чтобы запомнить. — Какие у тебя эмоции, Моцарт? — и Ньюман смотрит хитро, с незнакомой для Эрики ноткой, и она сдается мгновенно: — Я чувствую дикий стыд, Тоби, — и смех на чужом лице заставляет улыбаться и Мэйсон, — я уже забыла, что значит вальс. Я, — беспомощно машет ухмылкой, — я ни размер не понимаю, ни ног, боже, — и она закатывает глаза, отвернувшись, и Тоби шепчет над ухом: — А я уже забыла, что значит действительно ждать кого-то. И ничего не остаётся: отшагнула и руки распустила, снова прохлада в словах и глазах. Они возвращаются в Дельфы, и Эрика ходит как в тумане все время, пока не проваливается в ватный больной сон. Накрывает ужас и страх. Эрика кричит от ужаса, просыпаясь. На крик прибегает доктор Баллард, а за Баллард следует Тоби, заинтересованная, что заставило ее так спешить в ночное время. Скрываясь за стеной, Ньюман слушает короткое объяснение и удаляющиеся шаги Баллард. Прошмыгивает в комнату Мэйсон и закрывает спиной дверь, показывая «тише». — Чего она? — кивает Тоби на дверь. — Я кричала во сне. Снова. Ньюман хмурится. — Снова отец, символ. Женщина с пистолетом. — Так ты все еще думаешь, что ты убийца? — с нездоровым блеском подходит Ньюман. — Что ты зарезала папашу? — Миа Грин мертва, — ее накатывает. — Если это просто образ в моей голове? Оправдание, которое я выдумала сама? — порывисто встает с кровати. — Отца Кирсти тоже ты зарезала? И отрезанные руки сама себе отправила? И кожу сняла с татуировкой? Ну, отвечай, — и грубые руки хватают плечи Эрики. — Это ты вырезала? — кивает на светильник со значком Дельф, и трясет Эрику, глядя злобно сверху вниз. Мэйсон обесиленно сопротивляется и просто хочет расплакаться: она чувствует себя восьмилетней девочкой: она видит своего отца умирающим, в крови, и может только лечь рядом с ним и даже не заплакать: больше ничего нет. Эрике Мэйсон восемь лет. Ее отца убили, распоров ножом грудь. Эрика Мэйсон лежит рядом с ним, бесшумно плача. Тоби Ньюман двадцать два. Тоби Ньюман подходит ближе. — Ты была маленькой, хрупкой девочкой. Ты бы не смогла нанести такие глубокие раны, понимаешь? — руки ей на плечи, нервно шепчет, опускается, чтобы говорить на одном уровне, — Я говорила с Блэйком, я читала дело, Эрика, они проверяли тебя, была экспертиза, ты физически не могла, слышишь? — Эрике Мэйсон восемь лет. Она стоит не дыша, бесшумно задыхаясь. — Ты ни в чём не виновата. Ты ни в чем не виновата, Эрика, — и прижимает к себе, когда дрожь ломает пополам. Мэйсон прячет крик в чужом плече. — Ты никогда не была вино вата, — рука рассеянно по спине, — ты не виновата, Эрика. Пахнет жженным деревом и парфюмом Ньюман. Пахнет табаком и солью. Хрупкие руки мертвой хваткой держатся за плечи Ньюман. Тоби Ньюман двадцать два. Эрике Мэйсон восемь лет.